Волчонок вскочил. «Растопчут же, сволочи!» Поднял бабая, поставил на ноги, но Воуль уже на ногах не держался.
По кривым улицам Урги, заполненными толпой богомольцев, Волчонок нес на плече Воуля. Откуда-то доносились мелодичные звуки морин хура[91] и приятные напевы старинной монгольской песни.
Музыка не доходила до души Волчонка, горько было ему.
…Через месяц Дари-Цо, уже совершенно здоровая и радостная, пришла в палатку Магдауля. Но шатер ее спасителя посетила смерть — скончался старый Воуль.
Магдауль мрачно, низко опустив голову, сидел у входа, а из палатки доносилось басовитое, монотонное бормотанье — то лама отпевал душу усопшего.
В стороне от Урги, в широком распадке, находится кладбище «Золотая Колыбель».
Магдауль с Дари-Цо отвезли на Тургене иссохший прах Воуля и похоронили так, как велят священнослужители ламаистской церкви: без гроба — труп положили прямо на землю и накрыли куском черной далембы.
По Золотой Колыбели бродят огромные лохматые псы. На шее каждого из них красуется красный ошейник — это священные собаки, которые поедают на глазах у родственников труп умершего.
Кроме них, здесь хозяйничают и вороны, которые тоже неприкосновенны.
…У монголов плакать по покойнику запрещалось еще со времен Чингис-хана, поэтому без слез и причитаний они двинулись обратно.
Отъехав с полверсты, Волчонок не вытерпел и оглянулся назад. Там, где они с Дари-Цо оставили труп Воуля, дрались три громадных черных пса, и к ним со всех сторон спешило еще штук десять людоедов. Громко сзывая друг друга, подлетали матерые вороны. С места захоронения доносились лай, рычанье и зловещее карканье.
Волчонок закрыл лицо руками и долго ехал молча. Турген лениво перебирал ногами, давно не мазанные колеса жалобно скрипели, нищий старик пел заунывную песню. Волчонок не вытерпел и заплакал, чем привел в немалое удивление Дари-Цо.
— Дядя Бадма, тебя отругают… Не надо… Грех плакать по покойнику, а то его душа не перевоплотится в другого человека.
Волчонок несвязно заговорил:
— Жалко Воуля… Ведь он меня махонького украл и вырастил. Эх, знала бы, какой он был!.. Ты, Дари-Цо, не поймешь… Он был мудрый, а жизнь пустая… Верил ламам… Верил купцу-обманщику… Непротивление злу — пустышка… драться надо…
— Зачем, дядя Бадма, драться-то? «Надо, ни о чем не думая, молиться Будде-Амитабу, Богдо-Гэгэну и ламам», — говорила мне мама. А ты хороший. Если бы не ты, дядя Бадма, меня в ту же ночь съели бы волки…
Не слыша, качает головой Волчонок:
— Кто выдумал эту ламскую веру?.. Худая она…
— Ой, дядя!.. Грех! Грех…
Волчонок вскинулся:
— Вот так-то хоронить грех!.. А я говорю правду — в правде греха не бывает.
Магдауль ночь провел без сна.
Рано утром вскипятил чай, напился и собрался идти.
— Ты, дядя Бадма, куда? — тревожно спросила Дари-Цо.
— Схожу на Золотую Колыбель, соберу, что осталось от Воуля.
— А можно ли?.. Поди, грех?.. О-ма-ни-пад-ме-хум!
— Будда-Амитаба великомилостив, простит мне, — с горькой иронией бросил он.
В черных глазах девушки страх и надежда.
— А ты меня к родителям отвезешь?.. Ведь они мне не поверят и прогонят… Подумают, что я с того света заявилась.
— Обязательно завезу тебя к твоим аба[92] и эжи[93], еще и выпью с ними за здоровье всей вашей семьи.
На кладбище Золотая Колыбель в эту раннюю пору было пустынно. Священные собаки удалились на отдых, воронье улетело в лес.
Рядом с большим прямоугольным камнем лежит череп. Пустые глазницы, лицо объедено, изжелта-белесые волосы спутаны и перепачканы кровью, валяются клочья разодранной одежды. Вот и все, что осталось от Воуля.
Обливаясь слезами, Волчонок собрал в одно место кости и долго носил туда камни. Образовалась горка из булыжника.
— Прости меня, отец… Ты ведь сам велел так захоронить…
К вечеру второго дня изрядно выпивший Волчонок заявился в палатку.
Дари-Цо обрадовалась, засуетилась. Накормила его, уложила спать.
— З-знаешь… Дари-Цо… если твои родители откажутся от тебя… З-знаешь… я надумал… поедем-ка, девка, к нам на Байкал… Ну, ее… Эту вашу степь… голая она… А ты… з-знаешь, как у нас красиво!.. Байкал голубой!.. Э-эх!.. А тайга!.. А медведи!.. Э-эх!.. Живо слопают, только поддайся им!.. Но мы-то ведь люди!.. Человеки! З-знаешь, со временем и жених найдется… А жена моя, Вера, тебя примет, как родную дочь. З-знаешь, какая она у меня!.. Таких баб на свете мало… Она родила мне дочку Анку! А какой у меня Ганька!.. У-умный и книги читает не хуже купца Лозовского. Учил его мой тала Ванфед… А ты з-знаешь, какой человек Ванфед! У-у, таких я не встречал… не хочу хвастать… И Цицик — лебедь-девушка есть!.. Она спасла меня от погибели на Байкале. У нее в глазах два моря сверкают!.. Во!.. А Кешка-тала. Хэ!!!
Вдруг с улицы донесся неистовый женский крик. Его покрыла грубая мужская брань.
Дари-Цо выглянула из палатки и испуганно отпрянула назад.
— Что за шум? — спросил Волчонок.
Волчонок выполз из палатки.
Два дюжих цирика тузили молодого парня, который из последних сил отбивался от них, третий держал девушку.
