Снаружи стояли две машины: новехонький белый «2-си-ви» и ржавый бежевый «мини-метро» с люком в крыше. Они оживили во мне воспоминания о моем испытательном сроке подмастерья — ошметки полузабытых разговоров, образы странных животных и пища, вызывающая рвоту, видение, как я лежал на спине и глазел в заднее окно на ярко-голубое небо. Сейчас это так мало значило. Желудок у меня сжался до тугого узелка.
Я взобрался по лестнице, постучал в дверь и подождал. Позади меня компания живцов смеялась, шумела, пела. Что-то во мне желало быть, как они, иметь уверенность, отпускать себя, но их энергии я не завидовал. Она неуправляема, она рвалась на волю внезапными всплесками и вспышками, и малейший уголек меня бы, несомненно, уничтожил… Когда Иероним открыл наконец дверь, я был ему благодарен. Он улыбнулся, пригласил меня внутрь и замер в коридоре, чеша ухо. У меня промелькнуло видение: я прищелкивал степлером это ухо ему к голове, на кладбище, где теперь покоились мои родители. Его разорвало на части при аварии аттракциона, и мы со Смертью собрали его заново, как самодельную куклу.
— Вы рано, — сказал он.
— Простите. У меня нет часов.
Он глянул на меня озадаченно.
— А кому они нужны?
Шагнул в сторону. Я заметил, что с прошлой ночи трупов в коридоре несколько поубавилось, но их по-прежнему хватало, они ошивались без дела. Все остальное не изменилось, в том числе и музыка, оравшая из столовой. Песня, впрочем, знакомой не показалась: какая-то слюнявая чепуха, которую я тут же невзлюбил.
— Смерть у себя, — сказал Иероним. — По коридору, налево у лестницы, далее по коридору, в конце направо, далее по следующему коридору, последняя дверь справа.
— Повторите, пожалуйста.
Иеронимов глаз закатился в глазнице.
— Идите за мной.
Он принялся проталкиваться между трупами. Вел он себя скорее неуклюже, чем воинственно, и мертвецы не роптали, но мне стало не по себе. Я сосредоточился на музыке. Он была удущающе навязчивой — словно за мной тащился ужасный зануда, желавший удавить меня подушкой.
— Что это за песня? — спросил я.
— Не знаю. Несыту нравится.
— У меня кишки от нее болят, — заныл я.
Он не отозвался, и я добрел за ним до комнаты Смерти молча.
Постучал. Три тихих, бессильных стука — так мертвецы шлют послания через стенки своих гробов. Иероним не стал дожидаться ответа: шагнул вперед, открыл дверь и объявил мою явку. Затем немедленно удалился, добавив:
— Мне эта песня, которая Несыту нравится, тоже не нравится. Говорю ему каждый раз — слушать «Славные вибрации»[55]. От нее живым внутри себя чувствуешь.
Смерть сидел в кремовом кожаном кресле и читал «Дневник чумного года» Дэниэла Дефо[56]. Я терпеливо подождал, когда он закончит. Наконец он поднял взгляд и по-доброму улыбнулся.
— Любимое у Мора, — проговорил он, откладывая книгу. — Говорит, эта книга показывает, чего может добиться настоящий Агент, дай ему подходящее время и ресурсы. Не думаю, что он в той же мере гордился с тех пор хоть чем-нибудь: прошедшие годы — сплошь бездарная попытка воспроизвести славу тех времен…
Он задумался о чем-то своем. Я не мешал — разглядывал его комнату. Окно из четырех секций смотрело на задний двор. Кровать, гардеробы, бюро и стол. Стены со вкусом украшены узором из черных черепов с костями на фоне магнолий; этот же узор повторялся на односпальном покрывале и на халате, висевшем на двери. Один из гардеробов был открыт и являл взорам десяток нарядов Мрачного жнеца: длинные черные плащи с подобающими капюшонами, все одного размера, опрятно развешенные. На стене над кроватью горизонтально размещались две огромные косы, ручки параллельно друг другу, лезвия по диагонали повернуты друг к другу. На бюро я приметил карманный компьютер, темные очки, книгу и набор шахмат. На стенах висело несколько обрамленных портретов. В основном черно-белые снимки жутких прекращений, и на каждом Смерть стоял рядом с жертвой — или с тем, что от нее осталось, — и смотрел в камеру с достоинством и состраданием.
Я глянул на ковер. Он показался до странного знакомым. Ворс был мышино-бурый и очень густой — и, кажется, едва ли не самой уютной поверхностью, по какой мне доводилось ходить. Я покачался на пятках, наслаждаясь ощущениями.
— Головные волосы, — пояснил Смерть. — Вплетенные в три слоя живцовой кожи. Здесь примерно восемь миллионов отдельных волосинок. Потрясающая работа — и полезное применение отходов.
Я перестал перекатываться.
— Решил поехать с вами, — сказал я.
Он встал и пылко пожал мне руку.
— Как я рад! Хоть и не очень удивлен: Шеф сказал, что вы присоединитесь.
— Вряд ли у меня был выбор.
Смерть пожал плечами.
— Вы — ходячий. Не ухватываете весь масштаб. Никто из нас не ухватывает. Но мертвые зрячи менее, чем большинство…
Его перебил телефонный звонок. Мелодия звонка — увертюра из «Вильгельма Телля»[57].
