И это говорила девчонка, которую похитили в шестнадцать, жесточайше избивали и безжалостно насиловали бессчетное количество раз, держали Бог знает сколько в грязном подвале без единого луча солнца, морили голодом и уничтожали саму ее личность. Разве у меня все настолько плохо? Грегордиан напал на меня? Да. Но не убил. В гневе отдал своим дружкам, но все обошлось. Заставил убить? Ну, с этим ничего не поделать и придется просто принять этот факт. Взял силой? Нет, на самом деле неправда. Я хотела его. Несмотря на всю противоестественность самого наличия желания при подобных обстоятельствах оно было. Было!! Не отвертишься, не сотрешь, не перепишешь заново! И мне его сейчас не анализировать надо, а использовать как щит для собственной души. Я ни в чем, ни в едином моменте не готова оправдывать действия Грегордиана, обращенные на меня, но смысл изводить себя, убиваясь? Изматывать, смакуя и перебирая каждую унизительную подробность? Единственное живое существо, кому от этого больно, — я. Да, ненавижу себя и даже презираю за низменную неодолимую тягу к этому мужчине, но не настолько, чтобы казнить долго и изощренно, пытая больнее, чем может кто-либо извне. И уж точно не настолько, чтобы с легкостью отказаться от дара жизни! Какая разница, как я его получила, какой ценой он, возможно, кому-то обошелся, но теперь он мой! И я должна искать способ его сохранить, не дать отнять, а не добровольно смиряться и, погрузившись в уныние и бесчувствие, позволить ему просто утечь безвозвратно. Я собираюсь жить, а не медленно умирать в этом проклятом мире! Не может быть, чтобы не было здесь места, где все будет хотя бы сносно, где я не смогу хоть сколько-то снова управлять своей судьбой. Но я никогда не узнаю об этом, если сдамся сейчас.
Но даже если все так сложится, что осталось мне совсем немного, то тем более не желаю провести последние дни в роли вечно рыдающей жертвы, тянущей руки к палачам в нижайшей просьбе о смягчении приговора. Сам чертов приговор еще не прозвучал, хоть и витает в воздухе, но лучше уж я буду пить взахлеб, смакуя и с бесстыдным наслаждением катая на языке каждую оставшуюся минуту, чем стану стенать и вымаливать у своих или чужих богов милосердия.
Словно отвечая на мои мысли, желудок громко заурчал, и я без лишних раздумий села к столу и услышала, как самодовольно хмыкнул Грегордиан позади меня. Ну, да, наверняка его самомнение припишет мое волшебное возвращение аппетита чудодейственной силе его члена. Кому нужны гастроэнтерологи, психологи и прочие маститые «-ологи», когда есть фантастический член деспота Грегордиана?
— Ну как? — спросил он, когда я стала пережевывать первый кусочек.
— Нормально. Рыба. — Голод, едва обозначившись, вдруг обрел зверскую силу, и я едва сдерживалась, чтобы не начать жадно давиться, стремясь его унять.
В самый разгар моего совершенно не эстетичного пиршества внутрь дома проскользнула та самая дамочка тару-ушти и, полоснув по мне мимолетным взглядом, опять нацепила свою искушающую улыбочку и, медленно покачивая бедрами, пошла к деспоту.
— Желаешь ли ты, архонт, продолжить эту ночь в моей компании или прислать кого-то из самых юных еланий? — замурлыкала она, и у меня кусок в горле застрял от мгновенно полыхнувшего чистейшего бешенства.
— Пошла вон отсюда! — не своим голосом рявкнула я, прежде чем смогла себя остановить.
Раскосые глаза этой змеи расширились от шока. Ага, теперь она почти в ужасе смотрела прямо на меня, а я, осознав содеянное, окаменела, ожидая, когда обрушиться кара.
— Мне не потребуется общество никого из вас, еланья, — послышался спокойный голос Грегордиана.
Теперь женщина смотрела на него и выглядела будто готова заплакать. Если эти чертовы похотливые рыбы вообще могут плакать. А главное, о чем?
— Означает ли это, что теперь наша деревня лишена твоей защиты и покровительства, мой архонт? — едва не заикаясь, пролепетала женщина, и в этот момент мне стало стыдно до удушья. Я ведь заметила раньше и была почти уверена, что расстилаются они перед деспотом не от большой любви к нему.
— Нет, еланья. Вы делаете довольными моих асраи, и поэтому все останется по-прежнему. А сейчас тебе лучше уйти побыстрее, — нотка тонкой усмешки проскользнула в тоне мужчины, и он бесцеремонно, хоть и не больно потянул меня за волосы, опрокидывая спиной на свою грудь.
Подчинившись, я ощутила, что он снова готов.
Я судорожно соображала, должна ли извиниться за эту вспышку агрессии, а главное, откуда это вообще во мне взялось, но времени на раздумья деспот мне не оставил.
— Ты прогнала тару-ушти, — сказал он глубоким рокочущим голосом, без усилия разворачивая меня и усаживая сверху. — Так что тебе самой придется позаботиться обо всех моих нуждах.
