Эта война была безумием, где каждый мечтал дожить до завтрашнего дня, и никто не мог с уверенностью сказать, получится ли у него это. Времени и сил не хватало ни на что, кроме облегчения страданий раненных, и во время жестокой Дагорладской битвы я думала, что сама умру — не только от горя, но и от усталости. Во время осады Барад-Дура стало немного легче телу, но не душе — мне пришлось вернуться в Минас Анор, поскольку на земли Мордора вместе с другими лекарями, мне ступить не разрешили, то ли опасаясь за меня, то ли все еще не доверяя, этого я не выяснила, не желая услышать честный ответ. Именно спор об этом окончательно похоронил нашу дружбу с Гил-Галадом. До хрипоты я умоляла Короля Нолдор разрешить мне отправиться в Мордор, но он был непреклонен. Зато перед отъездом я встретила Трандуила. Времени не было совсем, вдали раздавался грохот битвы, но мы успели договориться, что если мы оба сумеем пережить эту войну, то больше никогда не расстанемся и наплевать на все. Удивительно, как близости смерти прочищает нам головы и заставляет увидеть то, что на самом деле важно и понять, что нужно делать.
В Минас Анор привозили уже мало кого из раненных, слишком это было далеко от военных действий. Так что я видела уже совсем безнадежных больных, желающих умереть дома, либо самых значимых воинов, чью смерть нельзя было допустить ни в коем случае, чем я и занималась, либо мертвецов, привезенных в свой последний приют.
Тайком я приглядывала и за границами города. Конечно, вся война теперь проходила мимо меня. Но иногда несколько невесть откуда взявшихся южан или орков появлялось невдалеке от белой крепости, и я, будучи всегда на страже, незаметно выбиралась из города и оставляла от врагов лишь пыль на земле еще до того, как немногочисленная охрана успела бы заметить хоть что-то, а потом так же тайно возвращалась в свой госпиталь, кипя от того, сколько мизерным был мой вклад в общее дело победы над врагом.
Я ненавидела эту войну, но меня злило то, что я не могла в ней участвовать. Того, что я делала, явно было недостаточно, и я могла бы сделать неизмеримо больше, находясь, как и прежде, в гуще событий. Я могла бы спасти намного больше людей, эльфов или гномов, и я винила Гил-Галада как за то, что именно он, мой король, запретил мне следовать за войском в Мордор, так и за его недоверие и неприятие. В голове возникали безумные мысли о побеге. Что уж говорить, во время всех этих военных лет в первые с ностальгией я часто вспоминала Чертоги Мандоса и нередко мечтала о пустоте и покое, которые несут Сады Лориэна.
Все кого-то потеряли на этой войне. Мне повезло — мои друзья прежде чем, кто раньше, кто позже, умереть, стали моими неприятелями. Правда, это везение было весьма сомнительным. Все же, мне было очень жаль, что Гил-Галада, что умершего уже позднее Исилдура. Но был и день, когда меня сковали тиски ужаса, когда вероятность великой потери для меня была так огромна, что я с трудом смогла справиться со случившимся.
Отец привез Трандуила на закате, и, увидев рану на его животе, я поняла, что с таким уже не живут, и меня обуяла такая ледяная волна жути, что мне захотелось просто убежать подальше от всего, что я вижу вокруг и никогда, никогда не возвращаться. Лишь огромное усилие воли уберегло меня от нелепого и рокового срыва. Новая волна нахлынула на меня, когда я, еще не пришедшая в себя, увидела лицо принца Зеленолесья. Левая половина его была по-прежнему безмятежно прекрасной, но правая… я в жизни не видела столь изуродованного лица. Оно было черным, обугленным, словно сгоревшим в самом страшном, каком видела Арда, пожаре, прикрытый бельмом глаз был лишен века, а сквозь обгорелые мышцы щеки были видны зубы. Лишь на лбу, незадолго до начала роста волос, снова появлялась розовая и нежная кожа.
— Это случилось уже очень давно, Сильмариэн, — сказал, хотя я ничего и не стала бы спрашивать, Орофер, — в конце Войны Гнева. Драконье пламя. Я так и не смог убить ту проклятую тварь, она… она улетела. Трандуил научился скрывать это в совершенстве, но только не когда он…
С трудом я отвела полный слез взгляд от лица своего тайного жениха и посмотрела в лицо его отца. В глазах Орофера я видела боль, он слово постарел на тысячу лет, хоть с эльфами так и не бывает. Передо мной стоял не самоуверенный король, плетущий интриги. Это был напуганный и убитый горем отец.
— Прошу тебя, помоги, — произнес Орофер. — Там за это никто не взялся, а в дороге ему стало только хуже. Он… наверное, он на грани. Мой сын… единственный сын… Мне больше не к кому идти. Если ты не сможешь, не сможет никто.
— Я сделаю все что смогу, — серьезно ответила я. “Или будь я проклята”, - добавила я мысленно. И я сжала руку Орофера. С неожиданной силой он ответил на рукопожатие.
— Я тебе верю, девочка, — всхлипывая, сказал король Зеленолесья.
