Что-то мелко дрожало в воздухе и в небе, и на воде неглубокой речки, что не спеша бежала по краю кустов и леса, по илистому и травянистому дну. День был ясный и тихий — ни ветринки! — но это дрожание бог знает чего и замечалось, и чувствовалось, и странным образом беспокоило, как будто происходило в тебе самом. Не оттого ли Виктор как-то заметался, заспешил здесь, словно боялся куда-то опоздать. Вначале долго и быстро шел вдоль речки в одну сторону, затем повернул обратно, потом, все ускоряя шаг, опять в ту же. Андрюшка поспевал за ним, но ничего не мог понять и в конце концов спросил:
— Зачем мы тут бегаем на одном месте?
— «Ах, зачем, зачем люди родятся, люди бегают!» — проговорил Виктор, вспомнив, как тот же Андрюшка принес эту старушечью фразу со двора и как над нею все долго смеялись. Парнишке было тогда лет пять или шесть.
— Нет, правда, пап, чего мы тут? — не унимался сын.
— Сейчас, сейчас, Андрюшка, потерпи немного, — отвечал Виктор уже серьезно, продолжая приглядываться к берегам речки. — Понимаешь, тут должен быть переход, мостки такие, лавы, как их называют, — вот мы и должны найти их.
— А зачем? — снова спросил Андрюшка.
— Как зачем? Чтобы перейти на ту сторону. Ты сядешь ко мне на закорки, и я перенесу тебя на тот берег… Лавы — это такие бревнышки, не очень толстые, и, когда по ним идешь, они прогибаются, а внизу под тобой вода бежит, притягивает. Страшно и здорово!
— Это ты так со своим отцом переходил? — догадался наконец Андрюшка.
— Ну да! Мне хочется, чтобы и ты… Только вот ничего не узнаю здесь. Речка обмелела… и я даже не знаю, в ту ли сторону она течет? — Виктор усмехнулся.
— Ее и так перейти можно, без лавов твоих, — резонно залетал Андрюшка. — Только разуться.
— Все-таки давай поищем, — не хотел отступать Виктор. — Куда нам спешить — мы ведь на прогулку приехали. Зато если найдем, потом всю жизнь вспоминать будешь. Представляешь: все под тобой ходуном ходит, вода плывет.
— Я знаю, я видел такой мостик по телевизору.
— Телевизор — ящик, — поморщился Виктор. — А так — и страх живой, и радость потом… как будто подвиг совершил… Сразу за рекой высоченный лес стоял — тоже, брат, красота. Как мы вошли в него, так в нем все и запело. Белки запрыгали. Дикий голубь с высоты глядел…
— Значит, мы не там ищем! — Сегодня Андрюшка чуть ли не в каждом слове был разумнее отца. — Посмотри на тот берег — какой же там лес? Одни кусты.
— Верно, — согласился Виктор. — Но мы все равно найдем, не может быть, чтобы не нашли.
Он уже не мог остановиться.
Он давно собирался показать сыну все то, что открыл когда-то отец ему самому. Андрюшка тоже должен был увидеть и полюбить этот лес и эту землю дедов своих, запомнить, откуда (после он поймет и для чего) пошел род Шуваловых. Да и самому Виктору хотелось еще раз наведаться в детство, в родные материнские края, хранившие не только красоту, но и семейные предания, семейные тайны. Здесь проходили годы девичества его матери, здесь начиналась — и тут же вскорости распалась — ее семья. Отсюда бежала мать к неведомой новой жизни, гордая и независимая, и сюда же всю жизнь ее тянуло, манило, беспокойно звало что-то… Может, оттого, наперекор этому тяготению, она так ни разу сюда и не приехала, после того как погиб отец. Она словно бы отказалась от своей маленькой родины, которая не дала ей счастья…
— Зря мы с тобой мяч не захватили, — с сожалением проговорил Андрюшка, когда они вышли на ровный заливной лужок, покрытый зеленым ежиком молодой отавы. — Смотри, какое поле!
— В другой раз возьмем и погоняем.
— А вон, гляди, настоящая лошадь! — продолжал Андрюшка свои собственные открытия. — Подойдем к ней?
— Она может лягнуть.
— Мы не близко.
Они остановились шагах в пяти и стали смотреть, как лошадь прилежно стрижет зубами лужайку, как перепрыгивает, спутанная, дальше и продолжает свое. Наконец она тоже заинтересовалась людьми, даже оторвалась от дела и повернула к ним голову, как бы спрашивая: «Вы не за мной?»
— Давай-ка угостим ее хлебом, — предложил Виктор.
— Думаешь — будет?
— Должна. Лошади любят хлеб.
Сначала Виктор сам поднес лошади кусок хлеба, держа его на ладони.
Лошадь взяла хлеб аккуратно и осторожно, одними губами, чтобы не куснуть руку человека. Андрюшке увиделась даже благодарность в ее большом синем глазу, и он начал нетерпеливо просить отца:
— Теперь я, теперь я!
Виктор отломил кусок от круглого хлеба, взятого ими в дорогу, и передал Андрюшке. И опять лошадь с большой деликатностью сняла хлеб с руки мальчика, лишь коснувшись ее своими бархатными губами.
— Еще! — попросил Андрюшка, обрадованный и словно бы польщенный.
Виктор отломил кусочек уже поменьше.
И так они скормили половину своего круглого. Андрюшка был готов и весь скормить, но Виктор остановил его: впереди еще полтора дня. Пусть они поужинают и позавтракают на базе Димакова, все равно надо будет завтра самим где-то пообедать — перед отъездом или в дороге.
