Когда они уходили, лошадь смотрела им вслед, как будто хотела запомнить их. Домашние животные наверняка помнят тех, кто их кормит. У них, наверно, есть и еще что-то, соединяющее их с человеком, не одна память и благодарность за корм. Умение работать, например. Верность другу-хозяину.
— Покататься бы на ней! — вслух помечтал Андрюшка.
А Виктор опять завелся:
— Куда он все-таки пропал, этот мостик? Разливом унесло или просто сгнил и развалился?
Он уже не мог идти иначе, как берегом, не мог не приглядываться и не искать, как будто должен был обнаружить здесь какие-то исторические ценности. И в конце концов все-таки нашел памятное место. Обрадовался:
— Вот где он был, смотри, Андрюш!
Сын ничего особенного не увидел и никаких эмоций не проявил. Зато Виктор вмиг преобразился. Он вдруг почувствовал на своих ногах тяжесть высоких болотных сапог, на лице ощутил густую бороду, а рядом увидел маленького городского мальчишку, впервые приехавшего в деревню. «А ну-ка, садись на кулички — и поехали!» — приказал он мальчишке. И пошел переступать с одной гибкой лавы на другую, как бы проваливаясь слегка в пространство то одной, то другой ногой. Перед глазами пугающе проносились или по-вертолетному зависали крупные шумнокрылые стрекозы (зависнув, они большеглазо, разведывательно рассматривали человека, словно посланцы иных миров), а маленький цепкий наездник за спиной все крепче обхватывал шею руками, сдавливая отцу горло…
Да, все тут на мгновение перепуталось, перемешалось — тогдашнее и сегодняшнее, отцы и сыновья, реальное и придуманное. От прежних мостков, по которым Виктор вроде бы только что прошагал, ничего в действительности не осталось, кроме полукруглых вмятин в земле; от былого лесного величия — только молодой подрост. Время и человек поработали здесь на славу. Все изменилось, уменьшилось, обеднилось. И действительно, нечего было показать Андрюшке такого, от чего захватило бы дыхание на многие годы.
Уходит, однако же, не хотелось. Не потому, что он еще на что-то здесь надеялся и чего-то ждал, а потому, что вдруг потребовалось остановиться и подумать. Над рекой ли, над судьбой…
Сначала он постоял, потом сел на бережок и стал глядеть в воду, сквозь которую местами просматривалось неотчетливое, размытое дно. Чуть шевелилась у берега длинная трава — как хорошо расчесанные волосы. Летали перед глазами стрекозы. Говорят, у них недлинный век, а вот все еще летают — как будто с тех самых пор.
Глядя на движущуюся воду и вглядываясь заодно в себя самого, он понял и подивился, как много всего прошло и произошло за эти пролетевшие обыденные годы. Он теперь и сам старше своего отца, не дожившего даже до зрелых лет, а рядом подрастает уже новый Шувалов, Шувалов завтрашний, который несет в себе что-то отцовское, что-то материнское, а что-то, наверно, и дедовское. А дома сучит в кроватке ножками или упоенно тянет молоко из материнской груди новая Екатерина Шувалова, Катюша, Катенька… «последышек наш», как уже предупредила Тоня.
Пожалуй, впервые почувствовал Виктор — на плечах ли, в душе ли — тяжесть прожитых лет. Она была еще незначительной, она еще только обозначилась, и он еще чувствовал немалый запас прочности, чтобы легко выдержать ее и принять завтрашнюю, но вот все же обнаружилась она и чуток пригнула, напомнила о себе, потребовала присесть.
Большой любви к саморазглядыванию он не замечал за собой, хотя в разные периоды жизни составлял планы самоусовершенствования и пытался их выполнять. Не знал он и больших сожалений или какого-то там недовольства жизнью, он, скорей всего, и не умел быть долго недовольным. Больших глупостей тоже не делал. Он уже не хотел бы и серьезных перемен в своей сложившейся, устоявшейся жизни. Привык к ее плавному течению, размеренному ритму. Все у него устроилось, все было: работа, семья, квартира. Была и общественная работа.
Но, как видно, и вовсе без перемен тоже не обойдешься. Освободилась на участке сборки должность мастера, и начальство снова вспомнило, что есть под рукой дипломированный техник-металлист. Позвали его в конторку. «Есть такое мнение, Виктор Павлович, чтобы предложить вам…» Доводы звучали убедительно: зачем звать человека со стороны, когда есть свой, вполне подготовленный и знающий? Знающий на участке все и всех. Что ни случись, такой много не напортачит. Не потребуется и вводить его в курс дела, объяснять, где что находится, кто на что способен… Да и самому расти надо. «Надо же тебе, в конце концов, определиться, кто ты есть. А то получился какой-то переходный тип: полурабочий-полуитээр…»
В начале разговора Виктор ежился, отказывался — не готов, мол, характер не подходит, но потом замолчал и только слушал других. Говорили тут много верного, хотя и не все понятное. Никак не мог он пока что принять и осознать эти странные слова насчет «переходного типа». Всю жизнь он знал, что принадлежит к самому почетному классу на земле, а тут — переходный… Что же это такое?
