«Ага», — согласился благодарный Виктор.
За рекой стоял лес. В нем было прохладней и глуше, чем на просторе; здесь начинался свой, серьезный и строгий мир. Он просил уважительной тишины, и сколько-то времени отец и сын шли молча. Виктор смотрел во все глаза, ко всему прислушивался, чего-то ждал и к чему-то готовился и мнил себя немножко героем, который способен смело преодолеть трущобы и овраги и даже чьи-то злодейские козни. В особо густых зарослях он старался держаться поближе к отцу, а там, где лес был пореже, где было солнечно и весело, ему хотелось бегать и прятаться — играть в страшное.
В одном месте отец приостановился и показал на сосну впереди:
«Смотри — белка!»
Виктор обидно долго не мог ничего разглядеть. Потом на сосне мелькнуло что-то быстрое, обозначились острые ушки, засветилось черненькое точечное любопытство.
«Вижу, вижу!» — обрадовался Виктор.
Секунду-другую он и белка смотрели друг на друга с осторожностью зверьков, готовых к защите или бегству. Они как бы выжидали, кто сделает первое движение и каким оно будет — миролюбивым или угрожающим.
Первым шагнул к сосне Виктор, и любопытная мордочка спряталась; за стволом послышалось недовольное бормотливое фырканье и работа когтистых лапок. Во второй раз она выглянула уже с другой стороны дерева и чуть повыше и поскакала себе еще выше, цепляясь за кору сосны и пружинисто вытянув пышный хвост. «Не убегай!» — хотелось Виктору попросить ее. Но белка со ствола перешла уже на толстый сук, еще раз поглядела с высоты на людей, пропрыгала по суку к гибким веточкам — и перелетела на другое дерево. Потом на третье и четвертое. Пошла себе гулять по лесным верхам.
В другом месте отец показал Виктору лесного голубя. Совсем непохожий на городских голубей, витютень (отец называл его еще и так) сидел на сухом дереве, на самой вершине его, и чутко, тревожно поворачивал свою головку с каким-то королевским украшением на ней то в одну, то в другую сторону. Недоверчивый и всевидящий, он моментально снялся с дерева и улетел, как только заметил людей.
«Они осторожные», — сказал отец.
«Его никак нельзя поймать?» — спросил Виктор.
«А зачем?» — удивился отец.
«Ну, чтоб дома жил».
«Дом у него здесь…»
Как теперь Виктору представляется, это был спокойный и мирный августовский лес, конец птичьего лета. Звонкоголосый пернатый народ к тому времени уже завершил очередной цикл привычных забот по продлению рода. Отзвучали буйные весенние радости, свадебные песни-перепевки, отошли в прошлое гнездостроительные хлопоты, было высижено и вскормлено из клюва в клюв новое потомство — главная цель птичьего существования. Старики и молодежь промышляли в лесу уже на равных, и всего им здесь хватало — и семян и ягод, и мошек и червячков. Потому и тихо было вокруг: сытый народ не криклив. А если где-то и слышались негромкие переговоры, то они не столько нарушали, сколько оттеняли тишину и пространственно раздвигали ее. То тут что-то скажется, то там, вдали, отзовется. И снова между тем и этим большая, привольная тишина…
В деревню Виктор вернулся чуть живой от усталости и тихо счастливый от новых впечатлений, внутренне возмужавший. Он попил молока с черствым ленинградским хлебом, который был получен в городе по карточкам и привезен с собой, и заснул после этого, все равно как провалился. А проснувшись, первым делом спросил об отце.
«Скоро увидишь», — отвечала мать.
И отец действительно вскоре появился — «весь пьяный» (так будто бы сказал тогда Виктор).
Мать встретила его на крыльце и загородила дорогу.
«К сыну я иду, не к тебе, — прорывался отец. — К сыну!»
«Если б ты думал когда-нибудь о сыне…» — не отступала мать.
«Всю ночь думал, Катя… и вот пришел… Зачем ты увезла его от меня? Зачем лишила?»
«А ты погляди на себя».
«Нечего глядеть».
«Верно, что нечего. И не на что».
«Змея ты, Катя».
«А ты…»
Они затеяли перебранку, и Виктор, подумав, что может остановить их, тоже вышел на крыльцо. Здесь он будто бы и сказал свою знаменитую фразу, которая не раз повторялась потом в семье. Отец и в самом деле был в е с ь п ь я н ы й, вернее, весь в грязи, буквально от сапог до бороды. Однако, увидав сына, подтянулся.
«Я к тебе пришел, сынок, — заговорил он, все еще стоя перед крыльцом и глядя на Виктора снизу вверх. — Вчера мы сходили с тобой за реку, а завтра, если хочешь, махнем в другую сторону. Там озеро хорошее, и лодку можно взять…»
«Завтра мы уезжаем», — заявила мать.
«Ты говорила — не завтра», — напомнил ей Виктор.
«У нас кончается хлеб», — сказала мать.
«Так это… можно кое-что раздобыть», — предложил отец.
«Без тебя обойдемся!»
Отец растерянно поморгал, качнулся разок-другой из стороны в сторону и еще раз повторил уже сказанное:
«Змея ты, Катя».
Он уходил медленно и шатко, держась поближе к изгороди, чтобы в случае чего ухватиться за колья и не упасть хотя бы здесь, на глазах у сына. И все-таки в том коварном и скользком месте, где между плетнем и лужей была слишком узкая бровка, он упал в грязь и начал там молчаливо барахтаться, похожий на огромного перевернутого на спину жука.
«Пойдем в избу!» — взяла мать Виктора за руку…
