Тогда или после, но он как-то сильно и надолго запутался в своих чувствах и мыслях, связанных с отцом и матерью. И вот уже сколько лет не может все окончательно распутать и прояснить. Повзрослев, он ни разу не осудил свою мать, однако не мог безоговорочно не любить и отца. И взрослый, Виктор все еще как бы стоял между мертвым отцом и живой матерью. И стоял, сиял перед ним, оставаясь навеки памятным, волшебный и реальный его Лес Детства как начало чего-то обещанного и несбывшегося.
Многое оттуда начиналось — и туда же уводило…
В цехе было жарко и душно, и никакого спасения от этого не предвиделось: уже много дней подряд термометр показывал тридцать градусов в тени. Майка намокла и прилипла к спине, в мышцах возникла непривычная и неприятная слабость, трудно было не только работать, но даже просто стоять. Скорей бы под душ и домой, и там еще раз под душ.
В любой другой день Виктор оставил бы все до понедельника, не стал бы убиваться ни ради авторитета, ни ради прогрессивки, но сегодня ничего другого не оставалось, кроме как вкалывать до полной победы. Дал слово! Да и действительно нужен где-то этот регулятор. Без него ведь турбину не отправишь, а турбины нужны теперь всюду — и срочно…
Нижний корпус регулятора уже прошел проверку и наладку на испытательном стенде — с ним все в порядке. Оставалась верхняя часть, или «крышка»; ее тоже полагалось доверху начинить взаимодействующим фигурным металлом, а затем соединить с нижней — и будь здоров, регулятор, работай на турбину, следи за ее скоростями! Дело, в общем-то, привычное и ясное — не первый год собираются на участке эти увесистые, но очень изящные по своей конструкции агрегаты. Она меняется не часто и незначительно, неясностей и неожиданностей для такого сборщика, как Виктор Шувалов, почти не бывает. Но все же, пока подгонишь, приладишь деталь к детали, пока вставишь, заключишь их, притертых одна к другой и взаимосвязанных, в тесноту двух корпусов, тоже взаимодействующих, вдоволь натыркаешься. И не всегда все идет гладко. Это когда получаешь детали от таких токарей, как дядя Толя Молчун, тебе остается только твое кровное дело, а когда от неопытных — и за них поработаешь. Сегодня долго пришлось подчищать неряшливо обработанную шестеренку из червячной пары, а перед нею долго провозился со штоком поршня, который не входил во втулку. Пошваркал его для начала шкуркой, смазал пастой «гои», покрутил во втулке и даже протолкнул в нее, но свободного хода не было. Пришлось все начинать сначала.
Конечно, он справился и со штоком, и с червячной парой, и с капризным водилом, но жаль было лишнего времени. Его и так не хватало. И в какой-то момент, сам того не заметив, Виктор начал спешить, даже немного суетиться, а это уж самое последнее дело. Хорошо еще, сработал свой собственный внутренний регулятор, придержал беспокойные руки и начал их возвращать к привычному, скорей всего, оптимальному ритму, при котором ошибки практически исключены. У каждого вырабатывается с годами своя трудовая скорость. Это — как спокойный, размеренный шаг по ровной дороге: даже не глядя под ноги, не споткнешься.
Было время, когда Виктор не понимал выгод размеренной работы. В нем с детства жила и нередко «включалась» этакая азартность, при которой все делается почти безоглядно — и у верстака, и на футбольном поле, а то и в разговоре с начальством. Как начнет — не остановишь и не догонишь. «Заводной Витек» — называли его тогда в цехе. А мать почему-то объясняла его реактивность так: «Это у него с блокады».
Вести разговор со старшими научили его на флоте. Быстрота же в деле всюду поощрялась, и он считал ее, может быть, лучшей чертой своего «я». Ему даже нравилось где-то «рвануть», «дать процент», сотворить что-то заметное. В конце каждого месяца и квартала он разгонялся для финишного рывка, вкалывал как угорелый и даже сам перед собой ходил в героях труда. А со стороны слышал: «Ну и дает Витек!» И первого числа следующего месяца ходил по цеху с видом отдыхающего чемпиона, готового принимать поздравления.
Он уже собирал регуляторы скоростей, эти сложные агрегаты, входившие в «нервную систему» турбин. И все у него шло хорошо, пока не запорол один регулятор. Запорол именно в конце квартала, стараясь с большим опережением встретить Новый год. И вместо премии, вместо статьи в заводской газете, на что он рассчитывал, состоялся крупный и крепкий разговор. Его портрет — аккуратно причесанный пай-мальчик с горделивым взглядом — сняли с доски Почета. Он тогда едва не ушел из цеха. Помешала, скорей всего, Тоня, появившаяся в поле его зрения.
