Этот случай научил его: работа — не спорт. На футбольном поле, действительно, бывает необходимо рвануть, выложиться до конца, действовать на пределе возможного и на грани допустимого, там можно при случае и покрасоваться, забив гол, и посимулировать, если тебя обидно, перед самой штрафной, «снесут». Все отдав, ты можешь после финального свистка надолго расслабиться. А в цехе ни финального свистка судьи, ни финишной черты не бывает: завтра надо продолжать то же самое, что вчера и сегодня, — работать. И не бросками, а методично. И так, чтобы не переделывать сделанное.
Странно, что к таким ясным и простым истинам человек приходит не сразу, и нередко ценою ошибок.
Теперь все его метания и порывы остались как бы в детстве. Нет лихих рывков и нет, слава богу, срывов. Если не задерживают детали, он работает как хорошо отлаженная машина, и к концу месяца выходит почти стабильная выработка — около ста десяти процентов. Правда, после такой работы совершенно нечего бывает рассказать — ни друзьям, ни дома, ни корреспондентам, которые заглядывают в цех перед праздниками. Не было ни авралов, ни чепе. Ни вчера, ни сегодня. Просто прошел рабочий день. Еще один рабочий день. Скучно и однообразно? Да нет, нормально. Так, как надо. Так, как должно быть всегда. Нет ничего на свете более однообразного и монотонного, чем работа здорового сердца, но ведь только этого нам и хочется.
Слишком романтизировать и героизировать работу тоже не стоит. Звонкие слова насчет того, что труд — дело какой-то особенной доблести и геройства, не везде применимы. Все-таки труд — это дело каждого дня и каждого человека, в том числе и неспособного к героизму. Поспокойней надо говорить и о радости труда, хотя она, конечно же, существует. Работа все-таки не удовольствие и не развлечение. Удовольствие на службе получают, может быть, секретарши, тихо влюбленные в своих шефов, да и то недолгое время. А когда ты вот так позвякаешь железом восемь часов подряд, повозишь его по верстаку, то к концу смены захочешь и оторваться от такого удовольствия. Захочешь помыться — и домой. На следующий день ты, конечно, придешь сюда же и примешься за дело, может быть, с новым интересом, но это уже другая тема. Просто человек так сложился, что не может без этого существовать. Не только без заработка, необходимого на прожитие, но и без самой работы. Потому что он — человек…
Но вот и подошла та ожидаемая минута, когда был поставлен на стенд этот последний, этот обещанный регулятор.
Виктор спрятал в шкафчике инструмент, прибрал верстак, сдвинул жадно раскрытые челюсти тисков и пошел в душевую. Его настроение быстро перестраивалось на новый, «послерабочий» лад. Даже усталость воспринималась теперь по-иному. Да, ты выдохся, ты почти валишься с ног, но дело сделано — и это приятно, черт подери!
— Вот бредет человек с победой, — встретили его в раздевалке.
— Свалил! — сказал Виктор. — А вы что так поздно?
После душа одевались тут начальники участков и парторг Гринько.
— Да вот совещались, — пояснил Гринько.
— Разобрало же вас!
— План горит.
— План горит, леса горят…
— Душа горит — пива просит, — подхватил начальник механического.
— Насчет лесов — шутки плохи, — сказал парторг.
— Да, тут мы уже дошутились, — заметил и Виктор.
— Кто это «мы»? — насторожился Гринько.
— Да все вообще. Если бы пораньше расчухались, бросили все силы… А то ведь когда в «Ленинградской правде» тревогу ударили? Когда уже полторы тысячи пожаров зарегистрировали.
— А зачем было тревожить людей? — возразил на это парторг. — От этого пользы мало.
— Ого! Дом горит, а людей не будят.
— Неудачный пример.
— Самый удачный. Наш общий дом горит, только что с другого торца. Вроде бы с другого, а на самом-то деле…
Гринько посмотрел на Виктора с осуждающим или изучающим вниманием, а Виктор, уже чувствуя, что «заводится», и понимая, что не о чем тут препираться, все-таки продолжал:
— Сейчас ты скажешь, что незачем радовать наших врагов на Западе?
— Скажу.
— Так они уже давно все знают и давно трубят во все «голоса»: «Россия в огне, Москва в непроглядном дыму».
— Значит, ты их тоже послушиваешь? — прищурился Гринько.
— Без меня хватает охотников… Вот тоже люди! — помотал Виктор головой и словно бы забыл о препирательствах с Гринько. — Ведь ночей же не спят, страдальцы, сидят у приемников, крутят ручки, ловят каждое слово — прямо как резиденты из детектива. А потом с удовольствием просвещают нас, темных.
— Между прочим, их тоже необязательно слушать, — заметил бдительный Гринько.
— Между прочим, я и сам не от них хотел бы обо всем узнавать, — снова подзавелся Виктор. — Обо всем и не позже всех. Как хозяин страны, между прочим…
Пока Гринько собирался ему ответить, Виктор убежал под душ, по-ребячески довольный тем, что последнее слово оставил за собой.
