Ночь, как и день, была душная, жаркая, неленинградская. Когда Виктор и Тоня ушли в свою комнатушку, разделись и раскинулись на своих новых тесно сдвинутых кроватях, им не понадобилось ни одеял, ни даже пододеяльников. Окно было открыто настежь и выходило в зеленый, засаженный деревьями и кустами двор, однако через него сегодня не ночная прохлада вливалась, а медленно входил как бы еще дневной разогретый воздух, напитанный бензиновой отработкой и заводскими дымами. За углом дома проносились быстрые ночные автомобили, и, когда это был особенно тяжелый грузовик, Виктор ощущал под собой пружинистую дрожь матраца. Во дворе, чуть ли не под самыми окнами, кто-то кого-то вразумлял: «Не для себя одного живешь, о других думать надо… Вы же лучше нас должны быть, потому что ни голода, ни войны… А ты не бойся быть лучше, не бойся. Все равно останется в тебе что-то такое, от чего неплохо бы избавиться».
Разговор под сукнами оборвался после того, как кто-то прошел там с нахально громким транзистором и все заглушил. Потом резко вскрикнула на улице «скорая помощь» — вскрикнула и удалилась. И сколько-то времени был слышен только отдаленно-слитный обезличенный городской гул, напоминающий работу гигантской сложной машины.
Теперешний большой город и в самом деле напоминает огромную сложную машину, работающую днем и ночью, пожирающую невероятное количество материалов, горючего, продуктов, воды и энергии. Это своеобразный микромир со своей атмосферой и даже климатом, со своим обменом веществ и дальними связями. Все в этом мире, в этой искусственной среде обитания, начиная от подземных коммуникаций и кончая выброшенными за облака телебашнями, создано человеком для своих удобств и благоустройства… хотя и не всегда на пользу самому себе. То есть создавалось-то все на пользу и во благо. Человек вообще мало что делает без очевидной пользы, он никогда не стал бы столько всего городить и строить без надобности. Он не хотел лишних хлопот, очень хотел удобств — и вот все или почти все получил. Создался даже новый тип человека — горожанина, истинного сына своей среды, который уже не приемлет другой формы бытия и которого теперь не выманишь из-под дымовой шапки города под чистое небо, на простор полей и лесов. Разве что на выходные дни да на отпуск. Он уже не всем сотворенным доволен, однако же обратного пути в таких делах, как сотворение миров, к сожалению, не существует. Ни у бога, ни у человека. Что сделано, то уж сделано и останется. Можно только идти дальше. И постепенно приспосабливаться к тому, что сотворил (или натворил) раньше: к тесноте и суете, к смрадному дыханию автомобилей и заводских труб. Можно только расширить улицы, повыше возводить дымовые трубы, посадить у себя под окном березки — и продолжать делать новые автомобили, гаражи, телевизоры, холодильники, а также ситец и бусы, ботинки и экскаваторы, хоккейные клюшки и зубные протезы, велосипеды и унитазы, рюмки и статуи, рельсы и губную помаду, гробы и канцелярские скрепки, мороженое и кровати, пилюли и транзисторы, бюстгальтеры и пакеты для молока, радиопрограммы для детей…
Воистину есть от чего утомиться современному человеку. Сколько всего приходится покупать, осваивать, ремонтировать, выбрасывать, а потом опять производить, покупать, осваивать…
— Вить, а Вить! — зашептала, придвигаясь к Виктору, Тоня. — Таисия купила сегодня очень хороший брючный костюмчик.
— И тебе тоже захотелось не отстать.
— Не потому что отстать. Это же очень удобно зимой и осенью.
— Так купи, если надо.
— Спасибо. Я так и знала, что ты разрешишь. Ты — добрый.
— Ничего я не добрый. Таисию, например, не люблю.
— А тебе и не надо ее любить, — еще ближе пододвинулась Тоня. — У тебя есть кого.
— Ну и лиса!
Виктор обнял ее, ощущая прикосновение ее прохладного тела с какой-то изначальной радостью, как будто впервые обнимал неодетую. Сразу слетела с него наступившая уже сонливость, не осталось дневной усталости и как будто не существовало многолетней привычки друг к другу. Рядом опять была юная, как в первые дни после свадьбы, жена, и все было опять, как тогда, — и радость узнавания, и удивление перед новизной… Женщина — как сама природа: только люби ее, и всякий раз будешь открывать новую красоту…
— Ты в лесу-то поосторожней будь, — шептала Тоня, возвращаясь к обыденности.
— Не маленький, не обожгусь.
— Огонь для всех одинаковый — и для маленьких и для больших. Ты не знаешь, как горят деревни, а я на всю жизнь запомнила.
— Это было совсем другое.
— Огонь одинаковый… Как вспомню, так сама гореть начинаю.
Виктор стал гладить ее, как маленькую, по голове — и увидел ее худенькой, как блокадная девочка, на таких же тоненьких ножках. Вместе с матерью убегала она из горящей деревни в лес, к загодя вырытой там землянке. С горы по убегавшим стреляли каратели, и над головой что-то цвикало или свистело, а позади жарко горела деревня.
