Как она добралась тогда до своей заладожской деревни и не застудила Виктора — одному богу известно. Сразу начала работать в колхозе, молоком своего маленького блокадника отпаивать. Первое время дней не замечала, все только удивлялась да радовалась, что и голода нет, и войны поблизости не слышно. Сама дистрофию свою тоже поборола. И вот ко второй военной зиме началась у нее все равно как вторая молодость… Опять это были длинные и тусклые, как в детстве, вечера, даже с лучиной бывали, только с совершенно другими рассказами. Все жили войной, одной войной. Каждая женщина кого-то ждала с войны. И она тоже заодно со всеми начала ждать Павла Шувалова. Думала так: пусть он вернется хоть без руки, хоть без ноги — приму без слова, служить буду до конца дней, под праздник сама принесу «маленькую» — пусть только вернется! Не захочет от своих лесов в город ехать, тут все останемся. Может, и деток еще прибавим — пусть растут… И стал он ей зимними, а потом и весенними ночами сниться, только не безрукий и не безногий, да и не сказать, что это точно Павел был просто молодой, сильный мужчина, которому она готова была и хотела подчиниться, но все время им что-нибудь мешало.
Появился там вскорости и реальный, не из снов, человек. Во всей округе буквально считанные мужчины оставались, а вот нашелся — и прямо к ней. Избалованный, конечно, молодыми бабенками, нахальненький, но еще не конченый распутник. Жениться даже предлагал. Только у нее в голове другое укоренилось: своего солдата ждать должна! Давно он ей не свой был, давно переболела она им, а вот нашло такое настроение, вернула мужика в душу свою в военном почетном обличье — и как будто вернулось все прежнее, молодое, чистое. Прямо колдовство какое-то. Ничего плохого не помнила, думала о нем только хорошее, чуть ли не молилась за него… Вот оно как бывает!
Ухажер этот местный походил-походил вокруг нее и отстал. Потом на фронт уехал, и что с ним там сделалось, она уже не знает.
Не сбылось и с Павлом. Он хотя и узнал от своих стариков, что его бывшая жена с сыном в деревне живет, но прямо ей ни слова не написал и простого привета не передал. Она тогда сама попросила бывшего свекра, чтобы от нее привет Павлу послали, и стала ждать. Если бы он хоть слово о ней в письме родителям написал и это письмо ей показали, она бы откликнулась всем сердцем. Но ни привета, ни слова не дождалась. Оказывается, свекор не приветы передавал, а совсем другое про нее писал. Старый уже был, а доброты не нажил.
В сорок четвертом, как только война отодвинулась от Ленинграда и восстановилось сообщение, потянуло ее с непонятной силой обратно в город. Тоже как наваждение было. Ляжет спать — Ленинград перед глазами, встанет утром — город видит. Можно было подумать, что у нее там самый близкий человек оставлен. На самом-то деле он тут рядом с ней находился, но в мыслях у нее как-то так складывалось, что это она к нему или ради него должна ехать в город.
Списалась с фабрикой. Прислали ей вызов. И опять, как когда-то в давней молодости, покатила она вдвоем с сынком в Питер, но теперь уже не на руках несла его, а за руку вела. И он тоже торопился: «Скоро, мам?»
Приехали. Фабрика комнату дала. Витя в школу пошел. А с ним и мать продолжала учиться. Придет, бывало, с фабрики, поужинают вместе, потом подсядет к сыну и заведет такую песенку: «Ну-ка, сынок, покажи маме, что там тебе задали, да прочитай маме по книжечке… Вот видишь, как интересно, я даже и не знала ничего такого. Ты у меня скоро больше мамы знать будешь, инженером станешь, правда, сынок? Ты же у меня умный мальчик, способный. Гляди, как быстро читаешь… Ну а по этой книжечке что тебе задано? Задачка? Так это как раз для того, чтобы на инженера выучиться. Про машины, про трубы, про паровозы».
Учился Виктор то хорошо, то средненько, — все зависело от других увлечений. Один год из-за футбола немного поотстал, другой — из-за книжек. Вроде бы и неплохо это, когда школьник много читает, но он меры не знал.
