Для настоящего, школьного учения Екатерине Гавриловне было отведено всего четыре зимы, после чего осталась работа, потом опять работа. А какие пласты жизни прожиты! От темного деревенского детства с дымной лучиной по вечерам и со страшными рассказами о чертях, домовых, колдунах, привидениях прошагала деревенская девчонка, без остановок на обдумывание, прямо в космическую эру, ко всем нынешним обыденным чудесам, когда ты можешь, не выходя из комнаты, сидя в своем мягком кресле, посмотреть, как летят люди на Луну и ходят по ней, а другие живут где-то в лесах еще с каменными топорами. Не отрываясь надолго от вязания, можешь послушать какого-нибудь недоступного в прежние времена академика и все равно как побеседовать с ним, а главное — почти все из этой беседы понять, во всем разобраться неученым своим умишком. И те же самые тревоги, что беспокоят академика, становятся твоими тревогами — взять хоть здоровье человека или здоровье всей окружающей нас природы. Или равнодушие среди людей. Или, скажем, то, что в Чили творится…
Чего-чего только не нагляделась да не наслушалась она за такую плотную жизнь, чего только не накопилось и отчасти перемешалось в ее головушке за это время!
Когда ходила в школу, сильно приохотилась читать. Читала все что ни попадется: книжка так книжка, газета так газета, житие какого-нибудь святого или Евангелие — тоже сойдет. Читала и про себя, и вслух — для всех. При той же самой лучине, между рассказами о русалке, заманившей парня в озеро, или о бородатом лешем, забрюхатившем одну молодушку, или о местной колдунье, которая голой бегала ночью по полям и, если кому хотела навредить, завязывала в узел заколосившуюся рожь — портила урожай. Страшно и странно все это было. Верилось и не верилось. К четвертому классу примерная ученица уже разоблачала всякие суеверия, боролась с предрассудками… А теперь вот и сама, бывает, старую примету вспомнит, и про лечебную травку расспросит, и от дурного глаза внучка спрятать постарается, — и ведь все это один и тот же человек: Катька, и Катя, и Екатерина Гавриловна!
Со школой пришлось распрощаться, потому что как-то уж слишком быстро созрела для взрослой работы. Летом — в поле, зимой — со скотиной, ну и по дому. Потом и для посиделок вызрела. Замуж, правда, не торопилась — дорожила свободой и мечтала о какой-то интересной будущей жизни, но пришлось и с этим распрощаться, чтобы от Димакова спастись. Вышла — не пожалела. Сладкими были первые молодые радости. Одно плохо — выпивал Павел. Через год родила — опять обрадовалась. Такое родное маленькое чудо на руках ворковать начало, такой сосунок, такой дудоня — не успевала кофту расстегивать. Забыла и про Пашку своего. А тот о своем не забывал. Пил теперь за здоровье наследника, за новую жизнь; говорят, даже и за жену выпивал, за Катьку свою золотую. И ведь правда любил ее. Когда ругала его — плакал, божился, колотил себя кулаком по дурной, непробудной башке. Но как только почует, что где-то пахнет выпивкой, все забывал. А еще дошел слух, что к одной беспутной бабенке захаживать стал. Выпивка у той всегда бывала и все остальное — тоже при себе.
Этого Катерина стерпеть не смогла. Как узнала, что пошел к другой, так собрала узелок, схватила на руки сына — и на станцию.
Сперва она просто бегом бежала, чтобы подальше от деревни отдалиться, потом, что называется, пешком пошла, а где-то на пятой версте и присела на сухой обочинке, обхватила голову руками: «Куда бежим-то, Витенька, кто нас ждет с тобой, горемычных?» Сын тоже начал носом пошмыгивать.
Немало просидели они тогда на обочине дороги под кустиком, на пахучем белом клевере, над которым пчелы и шмели гудели. Вернуться обратно в деревню гордость не позволяла, идти дальше к станции боязно и жутко было. Ведь правильно подумала: никто нигде не ждал ее даже одну, а уж с ребенком и подавно. Да и сам город, в который нацелилась ехать и который давно уже как-то смутно звал ее, теперь пугал страшно. Вспоминалось уже не то, что там у людей каждый день бывает сладкий чай с булкой, а рассказы про городскую шпану с бритвами, про насильников, которых как раз недавно судили и расстреляли…
Догнал бы ее тогда Павел, попросил бы вернуться — и вернулась бы.
Но не догнал, не воротил…
Ну а дальше ученье как шло? Сперва на одном станке, потом — на двух, на четырех; соревнование было такое. Началась война — и совсем перестали считать, на скольких станках, до каких часов. Самые злые блокадные месяцы отстояла в почти нескончаемой смене — ткань для ватников гнали. Сына чуть не потеряла. Хорошо еще, хватило сил и настойчивости вывезти его за кольцо хоть в конце зимы. Дорога на Ладоге уже как река была — едет машина и гонит перед собой воду. Зенитчики уже снимались со льда. Погода была нелетная, так что самолеты не беспокоили, но снаряды в некоторых местах рвались. Вдруг вскинется в стороне белый льдистый фонтан, ухнет воздух… жди следующего.
