— Пока не вози, — подумав, сказал Логинов. — Этак через недельку-другую, пожалуй. Я ведь тоже за недосугом мало ими интересовался, а потом взял да и отпустил сам одну из девушек. Думаю, правильно сделал, и она еще вернется. Есть у меня доярочка из молодых — прелесть, честнейшая душа, все понимает. Ну и остальные…
Мамонтов глянул на Логинова, но, почувствовав его смущенье, промолчал, не стал расспрашивать. Он подумал о том, что если бы с первых дней получше знал настроение, приехавших девушек, то и те трое, возможно, не сбежали бы. Однако и у Логинова с добровольцами, видать, все обстоит не так просто, несмотря на его уверенность. Да, неладно как-то получается, когда за хозяйственными заботами забываешь поинтересоваться, чем живут люди.
— Ну мне, налево. Бывай… — сказал Логинов, останавливая лошадь у развилки дорог.
— До свиданья. На пленуме встретимся.
— Да уж не разойдемся. Ты подготовь там все нужные расчеты и доводы. Потребуется — поддержим. А девчат обязательно привози, я дам знать. И сам приезжай, полезно будет.
— Добре, — кивнул Мамонтов и тронул каблуками коня.
Они разъехались, и сразу же каждый из них, как вчера и неделю назад, стал думать о своих неотложных и беспокойных делах, которых почему-то никогда не убывало…
Катя писала письмо. И хотя она уже твердо решила, что не отправит его, все-таки писала — то торопливо, так, что перо взвизгивало и брызгало чернилами, то подолгу задумываясь и отодвигая бумагу от себя, словно страшась доверить ей свои думы. Но еще чаще Катя оглядывалась на дверь — боялась, что придут девушки и застанут ее за этим занятием. Только сегодня утром у нее произошел с ними тяжелый разговор, так и не, закончившийся ничем. Катя не хотела ничьего сочувствия и никакой помощи, хотя и понимала, что она предлагается искренне, от души. Даже собственная жалость к себе была для Кати унизительной. Она сама по глупости попала в беду и сама как-нибудь выкарабкается из нее.
Ее решение, было принято, и сейчас Катя писала Верочке прощальное письмо. Никогда она не думала, что объясниться с подружкой будет так трудно. Даже тогда, когда это объяснение так и не попадет в руки Верочки. Зачем? Все равно Верочка не поймет и не простит.
А в это время Верочка решительным шагом шла по коридору общежития, помахивая узелком, заботливо снаряженным тетей Пашей. Верочка сама удивлялась своему спокойствию, даже некоторой самоуверенности. Только что она побывала в комитете комсомола, где вела себя в высшей степени нахально (впрочем, осознала она это много позже). Знают ли в комитете, что случилось с Орешкиной? Ах, знают! Даже приглашали на беседу? Катя не явилась, и вы на этом успокоились, махнули на комсомолку рукой? Да никакой она не дезертир, откуда вы взяли? Просто… ну временно сбилась с пути, и ее надо по-человечески понять.
Из комитета Верочка вышла возмущенная. Человек вторую неделю нигде не работает, живет неизвестно на что, и никто не поинтересовался узнать, отчего ему так плохо. Ладно, она, Верочка, все это выяснит и поправит. В комитете ее попросили выступить перед комсомольцами прядильной фабрики, рассказать о своей бригаде, но Верочка сказала, что с удовольствием сделает это в другой раз. Сегодня она очень спешит. Да и как бы она стала выступать, ведь ее обязательно спросят про Катю, а Катя еще не вернулась в колхоз.
В том, что она вернется, Верочка не сомневалась с той минуты, как решилась поехать сюда. И только когда она подошла в общежитии к комнате № 17, уверенность разом покинула ее. Она точно знала, что Катя дома. Что она сейчас может делать? Как начать разговор? Катя же до чертиков обидчивая…
Верочка переложила узелок из руки в руку и, не постучав, открыла дверь.
Катя испуганно обернулась, машинально накрыла письмо ладонью, потом скомкала исписанный листок.
— Вера, ты?! Как ты сюда попала?
Верочка, несмело улыбаясь, не сводя с Кати счастливых и тревожных глаз, прошла вперед, положила узелок на стол.
— Здравствуй… Приехала вот. Тетя Паша гостинцев послала. Забыла, говорит, нас Катюха, окаянная, поезжай, спроси, когда в гости приедет, я пирогов свежих напеку…
— Да ей-то до меня какое дело? — удивленно и сухо сказала Катя странно незнакомым для Верочки голосом. — Что ж, садись, я со стола сейчас лишнее уберу.
Убирать, кроме чернильницы, ручки и письма, было нечего, на столе стоял лишь увядший букет полевых цветов. Тем временем Верочка торопливо развязала узелок, выложила из газетного свертка картофельные шаньги, пару маленьких недозревших огурцов, ломоть мягкого, еще пахнущего печью деревенского хлеба.
— Ну зачем мне это? Будто я голодная, — поморщилась Катя, едва глянув на «гостинец». — Тебе Володя сказал, что я здесь?
