И звяканье цепей твоих,
Сухарь с водой, гнилые нары —
Судьбой врываются в мой стих.
Уж не с того ль, помилуй Боже,
Век древний тот как бы вчера,
Темно в глазах, мороз по коже
От жара твоего костра…
Кнут солёный, жаровня, дыба,
Да скрежещет перо дьяка,
И за то, знать, Руси спасибо,
Что стоит на этом века.
Что её — волчий взгляд Малюты,
Беспощадная длань Петра,
И гражданские злые смуты,
И недавних казней пора.
Что сынов её — пуля-слава,
Вышка лагерная — судьба,
И приветствовала расправы
Раболепная голытьба.
Но сынам ли считать ушибы,
Им ли слёзы лить на Руси?
Ох, спасибо же ей, спасибо,
Спаси Бог её, Бог спаси.
Усобица князей. Коварный
Поход на половцев. Бой. Плен.
И снится князю дым пожарный
И грозной треуголки крен.
О, злая гарь, проклятый пепел,
О, безысходная страна!
Опять идти походом в степи
Иль на поле Бородина?
Вельможу ли библиофила
Спросить? Но он хитёр и лжив,
Недаром знаменье сулило,
В ночи недаром кликал Див.
Ещё Господь немало судит
Беды и страха на века,
Но тайной навсегда пребудет
Песнь о погибели полка…
Отчизны милой Божья суть,
Я за тебя один ответчик,
Легко ли мне себя распнуть
Той, царской площадной картечью?
Легко ли на помосте том
С петлёю скользкою на шее
Ловить предсмертный воздух ртом,
От безысходности шалея?
Легко ль в сибирских тех снегах,
В непроходимых буреломах
Знать, что затерянный мой прах
Не вспомнит, не найдёт потомок?
Легко ль провидеть, что пройдут
Года, пребудут дни лихие,
Нас вызовут на страшный суд
Дел, судеб и мытарств России,
И нашим именем трубя,
На праведном ловя нас слове,
Отчизна милая, тебя
Затопят всю морями крови.
Свободу порубив сплеча, —
Безвинных истребят без счёта,
И снова юность сгоряча
Возжаждает переворота.
Легко ль нам знать из нашей тьмы,
Когда падёт топор с размаху,
Что ей пример и вера мы,
И мы же ладили ей плаху.
Солдатских писем ворох,
Осиливший фронтов
Сыпняк, окопы, порох,
И нравы унтеров.
Уже почти истлели,
Строку поймёшь едва,
Как бы сквозь вой шрапнели
Доносятся слова.
«Портянкам нету сносу,
Четвёртый год тяну,
Кончайте, кровь из носу,
Тыловики войну!
Измаялись проклятой,
А бабы вести шлют —
Ведь дети — не щеняты,
Все с голодухи мрут».
Трепал тогда державу
Лихой озноб разрух,
Упал орёл двуглавый,
Носились перья, пух.
В глухой неразберихе
Тех толп, очередей,
В партийной той шумихе
Плакатов и вождей,
Сквозь вопли нутряные
Солдат, сквозь плач села —
Маячили России грядущие дела.
Раскулачили страну —
Хоть в кулак свисти,
И на ком искать вину,
Господи, прости!
Нависали над страной
Грузные усы,
Стал грузин всему виной,
Господи, спаси!
Русь в бараний рог согнул,
Страхи да суды,
Дым заводов, грохот, гул
Стройки и страды.
Всё на жилах кровяных,
На седьмом поту,
Сухарях да щах пустых,
Аж невмоготу.
Коли слово поперёк —
Умолкай в земле,
Властью был отвергнут Бог,
Идол жил в Кремле.
Ох, Россия, край-беда,
Смутен путь и крут,
И тридцатые года
За спиной встают.
Известно, что Сталин курил трубку…
Кто не брал на пушку,
Не вгонял в тоску?
Нынче за осьмушку
Гибнешь табаку.
Трубки-душегубки,
Тяжкий дым разъел
Речи и поступки,
Мешанину дел.
Дым доносит, судит,
Дым ведёт в тюрьму,
Что там дальше будет —
Всё в дыму, дыму…
Русскому народу
С маятной судьбой
Дымную ту одурь
Чуять невпервой.
И цари и тати,
И любая власть
Русь — родную мати
Задымили всласть.
Страну лихорадило в гуле
Страды и слепой похвальбы,
Доносы, и пытки, и пули
Чернели изнанкой судьбы.
Дымились от лести доклады,
Колхозника голод крутил,
Стучали охраны приклады,
И тесно земле от могил.
И нити вели кровяные
В Москву и терялись в Кремле,
И не было больше России
На сталинской русской земле.
И Клюев, пропавший во мраке
Советских тридцатых годов,
На станции умер в бараке
И сгинули свитки стихов.
Навек азиатские щёлки
Зажмурил, бородку задрав,
И канул в глухом кривотолке,
Преданием призрачным став.
Телефон годов тридцатых,
Потрясённый абонент,
И жестоких губ усатых
Южный медленный акцент.
Пережив момент испуга,
Чуя слова грозный вес,
Слышит он: «А я за друга,
Я бы на стену полез».
«Он не друг. Не в этом дело,
Мастер он иль нет.
Вся суть —
Жизнь и смерть, душа и тело,
Ибо века не минуть…»
Так в московской коммунальной,
Так рассудку вопреки
Голос тот внезапный, дальний.
Всё. Короткие гудки.
Надо всей страной огромной,
Над притихшею Москвой
Этот отзвук костоломный,
Этот роковой отбой.
Что поэт с его судьбою,
Если дальний тот отбой
Надо всей звучит страною,
Надо всей её судьбой…
Как вкопанные, кто в слезах,
Кто в землю невидяще глядя,
На улицах и площадях
Стояли тогда в Ленинграде.
И диктора голос с утра
Над толпами гулко качался,
Стихая печально: «Вчера
Скончался… скончался… скончался…»
Темнели газеты со стен
И флаги мрачнели, маяча,
И глухо вздымался Шопен
Среди всенародного плача.
