Нынче знаю назубок…
В умывальной враз на бетон
Тяжко рухнул и умер он —
В сырость, грязь, окурки, плевки,
Ржавой лампы ржавая дрожь
Мрачно замершие зрачки
Осветила — страх, невтерпёж…
Как бы в них отразились вдруг
Дестилетья — за годом год
Те ж заборы, вышки вокруг,
Лай собачий ночь напролёт.
То в столовку с ложкой в руке,
То обратно шагал в барак,
И дымил махрой в уголке —
Что ни день — вот так, только так.
О свободе грезил сквозь сон,
Да подсчитывал, знай, годки —
В умывальной враз на бетон
Тяжко рухнул — в сырость, в плевки.
Лгали сны — пропал ни за грош,
Кончить срок в земле суждено,
Ржавой лампы ржавая дрожь,
В неподвижных зрачках темно.
Завздыхалось, загрустилось,
Видно, в сердце что сместилось,
Видно, в сердце что смешалось,
Оттого и завздыхалось;
Ахи, охи, тяжки вздохи,
Дней да строк минувших крохи,
Были строки — стали вздохи,
Были дни, а нынче — сроки;
Злая память не оставит,
И замучит и ославит.
Не расплескать бы лагерную кружку,
Передавая другу по несчастью,
Пока на вышке нас берут на мушку,
Собачий клык готов порвать на части.
Дымится чай, или, верней, заварка;
До воли далеко, проверка скоро,
И лагерные звёзды светят ярко,
Обламываясь о зубцы забора.
Осень тёмная. Утро ночное.
Ярый ветер и дрожь фонарей.
Злые сны обернулись судьбою —
Что отчаянней их и верней!
Затеряться бы, спрятаться снова
В этих снах, с головой в них пропасть,
Чтоб ни слова из них, ни полслова
Не сбылось. Никакая напасть.
Чудится, чудится,
Чудится сквозь сон —
Сбудется, сбудется
Питерский перрон.
Дрожь семафора,
Отстуки колёс,
Скоро уж, скоро,
Хватило бы слёз…
Припоминай, припоминай,
Покуда память в душу бьёт,
Пока хватает через край
И дни и ночи напролёт.
Припоминай заборы те,
Надрывный тот собачий лай,
Прожекторов дрожь в темноте
Припоминай, припоминай!
И вдалеке родных тоску,
Вечерний одинокий чай,
Их писем грустную строку
Припоминай, припоминай…
Припоминай друзей, друзей,
На очных ставках невзначай
Тот взгляд — всей болью, мукой всей
Припоминай, припоминай!
И вновь припоминай свистки,
И нары и баланды пай,
И те допросные листки
Припоминай, припоминай!
Припоминай. Пусть память зла,
И страшен пусть вороний грай,
Покуда жизнь вся не прошла —
Припоминай, припоминай!
Везите меня этапом опять,
Везите меня в прошедшее, вспять,
Туда, где менты да вышки,
Где ржаво проволока дрожит,
Как будто и ею срок пережит
Взаправду, непонаслышке.
Где лай собачий всю ночь, как нож
Исполосует рвано и сплошь,
Где по баракам трое
Топочут, слепя в лицо фонарём,
А мы спросонья на них орём:
«Оставьте вы нас в покое!»
Где сто проверок и шмонов враз,
Насквозь всё видит надзорный глаз,
Столовка пахнет кирзухой,
Недели длятся, как месяца,
Разлуке нету, нету конца,
И сердце к надеждам глухо.
Ему не до скудных житейских свар
Среди заборов и грязных нар,
Ему не до жалкой спеси,
Ему бы добраться до тех вершин,
Где вечно сияет Господь один,
Ему бы взмыть в поднебесье!
В тот первый час, в тот первый день
Металась улиц дребедень
И чудилось мне не на шутку,
Что снится вновь знакомый сон,
А вьявь — забор со всех сторон
И скоро прокричат побудку.
И не могу понять с тех пор —
То впрямь собор или забор?
То всадник ли, гремящий славой,
Иль тёмной вышки страх ночной?
То дрожь трамвая над Невой
Иль злая дрожь колючки ржавой?
Уже давно свой отбыл срок,
Тюрьма и ссылка миновали,
А сон лишь ступит на порог,
И всё опять как бы вначале.
Взгляд следователя колюч
И тени на стене изломны,
В железо двери тяжко ключ
Опять вгрызается огромный.
Железно всё — и унитаз,
И две скрипучие кровати,
Окна в решётке мутный глаз,
Цвет неба хмурый, как проклятье.
Звучал железом приговор,
И по этапной той железке
Во снах и еду всё с тех пор
Под стук колёс и посвист резкий.
Снова лагерный сон меня жжёт,
Мент на вышке меня стережёт,
И отчаянье душу корёжит,
Дни идут, месяца и года,
Не окончится срок никогда,
Этот лагерь меня уничтожит.
И проверка-то длится здесь век,
До чего же им страшен побег,
Хорошо хоть сегодня без шмона,
И в рабочую зону пора,
Хорошо, что уже не вчера,
Что для хода времён нет закона.
И не знаю, за что я попал —
Снова кто-то донос накропал,
Как троюродный Гошка Гуревич,
Или «Память» засела в Кремле
И нацизм на российской земле,
Новый правит страной Пуришкевич?
Всё равно — той же проволки ржавь,
Боже мой, это сон или явь?
Всё так чётко, ясней не бывает.
Ну а ежели всё-таки сон,
Почему не кончается он
И безжалостно так убивает?
