— Надеяться на гарнизон здания теперь уж мы не можем, — печальным голосом говорил старшина. — Сами должны решить, что делать: итти или оставаться. Не будь у нас раненых, мы бы пошли через линию фронта. С ними же быстро и незаметно не пройдешь, нас могут обнаружить и задержать. Об оставлении раненых нечего и говорить. Стало быть, надо ждать. Драться и поджидать своих. Надо полагать, что наши войска перешли в наступление и должны скоро быть здесь. Ну, а если погибнуть придется — погибнем, как герои. Есть ли у кого другие предложения?..
Признаюсь, меня тянуло в путь, причем немедленно. Не потому, конечно, что пугал завтрашний день; нет, этого я не боялся; имелась другая причина: деревня Марьяновка в тридцати пяти километрах от Николаева — моя родина, там я родился, там, уходя на войну, оставил свою мать, сестру, тетю и дядю. Живы ли они остались, угнаны ли в плен, погибли ли от руки врага — я не знал. А узнать так хотелось! Однако с обстановкой нельзя было не считаться и с доводами старшины нельзя не согласиться, тем более, что свои ожидались со дня на день, с часу на час.
Говорили мало; и так было ясно, что делать. Решили ждать. Приступили к составлению резолюции. Притащили догорающее бревно, и при тусклом свете его под нашу диктовку Кирилл написал короткую, но точную, как устав, резолюцию:
«В минуту смертельной опасности перед лицом Родины даем обещание — драться до последней капли крови. Всем оставить по одной гранате. Живыми в плен не сдаваться.
Решение обязательно для всех коммунистов и комсомольцев».
Проголосовали все. Все дали слово стоять, биться, продолжая отвлекать на себя большое количество войск противника. Тем самым мы, моряки, оказывали конкретную помощь войскам Красной Армии в изгнании немецких захватчиков с нашей родной земли.
И мы стали ждать. По приказанию Бочковича всю ночь готовились к новым, тяжелым боям…»
На востоке забрезжил рассвет. Как и в прошлое утро, по небу низко плыли жидкие, серые облака. Плыли с востока на запад. Движение облаков так привлекло внимание Кирилла Бочковича, будто перед глазами его стремительно двигались массы наступающих войск Красной Армии. Он стоял у окна, утомленный боями и бессонными ночами, следил за местностью, прислушивался к далекой глухой орудийной стрельбе и с радостью думал: «Верно, тронулись наши!»
— Товарищ старшина, — обратился к нему Дементьев, дежуривший у соседнего окна, — отдохните, вы же устали, я разбужу Гребенюка или Хакимова.
— Нет, нет, пусть спят, я не устал, — наотрез отказался командир отделения. Он, действительно, чувствовал себя бодро, точно только что заступил на вахту. — А знаешь, Ваня, мне кажется, что наши уже перешли в наступление, — в его голосе чувствовалась уверенность.
— Факт, перешли, — согласился матрос, — я сам слышу, как наша артиллерия громит врага.
— Раз так, — продолжал Кирилл, — значит, немцам сегодня не до нас, они поспешат драпануть отсюда.
Он оказался прав: немцы активных действий не предпринимали. Ночь и день прошли сравнительно спокойно. Лишь изредка раздавались артиллерийские выстрелы, дающие знать о присутствии врага.
Только перед обедом небольшая группа немцев попыталась было приблизиться к зданию. «Разведчики, — определил старшина. — В здание их допустить нельзя, иначе…» — и строго скомандовал:
— Огонь!
И снова моряки дали бой немцам, сражая их наповал. Дементьев повернул автомат и прицелился в немца, бегущего к дому, но каково же было его удивление, когда вдруг заметил, что солдат упал от выстрела из окна здания. «Не почудилось ли?» — мысленно спросил себя автоматчик и внимательно посмотрел на окна конторы порта. Из одного кто-то стрелял.
— Товарищ старшина, из окна здания стреляют! — доложил матрос.
— Не может быть!..
Сколько Бочкович, пораженный радостной вестью, ни смотрел на окна, — ничего не видел. Жив ли кто был там, или матросу просто померещилось?..
Дементьев не ошибся — в здании жизнь теплилась. Сначала очнулся от долгого беспамятства Николай Щербаков, потом пришли в себя Кузьма Шпак и Иван Удод. Все были контужены и ранены. Ватную фуфайку и брюки на Щербакове мелкие осколки превратили в клочья.
Раненые сошлись вместе, говорили, кричали, но друг друга не слышали. Пришлось «говорить» при помощи рук, как глухонемым.
Со второго этажа было видно, что на окраинах города идут бои. Щербаков с силой дернул за рукав Шпака и указал рукой туда, где сверкали вспышки огня и плыл дым над землей. По выражению его лица, по тому, как судорожно шевелились его губы, Кузьма понял, что Щербаков кричал: «Наши идут!»