Что мы предполагали, то и случилось. Со стороны города шли те же два средних танка. Рокоча и прыгая по разбитой дороге, они неслись к порту, на моряков. Сомнения не было: это огнеметные танки.
Головной, как и в первый раз, направился к центральному зданию, второй приблизился к свинарнику. Брызнула струя горючей смеси, обливая стены и крышу. «Задумали сжечь, подлецы!» — мелькнуло в голове.
— Ложись! — крикнул Бочкович, и мы все растянулись на каменном полу и прижались к гранитным перегородкам.
Среди лязга гусениц и выстрелов я услыхал шум и треск — загорелась толевая крыша; я почувствовал жар, сильный, невыносимый. Горючая смесь через прогоревшую крышу капала на пол, на меня, воспламенились тужурка и брюки. Чтобы не обгореть, приходилось перекатываться с боку на бок. Так поступал каждый, на ком загоралась одежда.
Крыша сгорела быстро. Уже были охвачены огнем ящики и двери. Кроме того, угрожала опасность вражеского нападения. Это заставило нас подняться и взяться за оружие, тем более, что танки, сделав свое коварное дело, стали удаляться. За тушение пожара принялись только Медведев и Хакимов, остальные, выпачканные и черные, открыли стрельбу по наступавшей пехоте.
Немцы бежали к зданию с разных сторон. Их было много… рота, две или больше… Они стремились прорваться к горящему зданию. А мы старались не пропустить их туда. Били, не зная усталости. Били безжалостно, с холодным расчетом.
Эта битва была самая тяжелая, самая жестокая. Напряжения достигло предела. Мы понимали, что раз нам трудно, то и немцу невмоготу, хотя у него несравненно больше сил. Откуда я него столько войск здесь? Ясно, что он снял их с фронта и перебросил сюда, против моряков. Значит, мы не только нанесли удар в спину врага, но и отвлекли на себя его многие части, технику. Значит, тем самым моряки способствовали успеху наступающей Красной Армии. Эта мысль придавала нам силу и бодрость.
Так мы и не пропустили немцев к зданию.
К вечеру их натиск ослаб, атаки прекратились. Даже стрельба стала реже. Не затишье ли это перед новой бурей?..
Медленно наступали сумерки. Здание молчало, не подавая никаких признаков жизни. Живы ли товарищи и какова их судьба?.. Это нас очень беспокоило.
Часов в девять вечера, когда стало темно, Кирилл Бочкович решил разузнать обстановку.
— Ну, кто со мной пойдет на разведку? — обратился он ко всем.
Итти пожелал каждый. Старшина приказал собираться матросу Дементьеву.
Разведчики вышли из свинарника, оставив нас в беспокойстве и тревоге. Они пробежали расстояние, которое днем мы назвали «мертвым».
Кругом валялись глыбы земли, камни, кирпичи. Дверь завалило хламом. Бочкович и Дементьев направились к окну и прежде, чем проникнуть в помещение, остановились и прислушались. Ни говора, ни смеха, ни стука — никаких звуков не доносилось изнутри. Тишина, стоявшая в доме, опечалила их. Очутившись в темноте помещения, старшина осторожно прошел дальше. Пахло гарью. Не рассеялся еще дым, от которого становилось трудно дышать. Несколько раз Кирилл окликнул друзей, но никто ему не ответил на это. Постоял и снова стал называть пароль — ответа не последовало. Он прошел дальше, спотыкаясь и падая, и в тяжелом раздумьи вышел из полуподвала…
— Ну, что, как, живы? — наперебой спрашивали мы разведчиков, когда те возвратились в сарай.
Бочкович молчал, тяжело дыша.
— Рассказывайте же!
В ответ старшина тихо сказал:
— Товарищи, собирайтесь все вот в этот отсек на собрание, — и, помолчав, добавил: — на партийно-комсомольское собрание.
Здоровые пришли, раненые приползли. Павлов, я, Медведев, Хакимов, Дементьев и Куприянов окружили старшину Бочковича, расположились на холодном полу.
Впервые за весь грозный день мы собрались вместе, чтобы подумать, поговорить и сообща что-то решить. Собрание под носом у врага! Вряд ли когда-либо в такой именно обстановке партийные или комсомольские организации проводили подобные собрания. Нас было мало, но обсуждали мы очень важный, возникший в ходе боя, вопрос — оставаться ли здесь и ждать прихода частей Красной Армии или пробиваться к своим через линию фронта.
Бочкович подробно рассказал, что видел в здании конторы порта. Сообщение его о гибели всех, кто там находился, огорчило нас, взволновало и потрясло до глубины души. Тяжелым камнем легла на сердце потеря боевых друзей, в том числе нашего любимца Константина Ольшанского. Не хотелось слушать и верить в то ужасное, что случилось. Кулаки сжимались, горечь обиды и ненависти подступила к горлу. Кто всхлипывал, бормоча: «Их сожгли, о, какие мерзавцы!..» Да, не справившись с ними, моряками Ольшанского, гитлеровцы пошли на преступление — задушили их дымом и сожгли. Без применения дыма и огня им ни за что не удалось бы уничтожить гарнизон конторы порта, так геройски сражавшимся почти до самого вечера.