Меня послали к амбразуре, у которой только что погиб один из автоматчиков. С горы наступали немцы. Их было до двух взводов. Короткими и длинными очередями я сбивал каждого, кто пытался приблизиться к дому. То же самое делали и автоматчики Шпака.
А грохот все продолжался. Грохот и лязг. Лязг гусениц танков. Кто-то крикнул:
— Танки идут!
В жарких боях бывает: собьешь одного немца — на его месте вырастет другой, чтобы убить тебя. Собьешь и этою — появляется третий с той же целью. И такое зло возьмет, что сказать нельзя. Идешь, гад, убивать, — погибай лучше сам! То же мы почувствовали и тогда при приближении танков. Сколько ни били немцев — на смену приходили другие. А тут еще танки пошли в ход. Нет, моряка не взять на испуг! В груди кипел гнев.
— Щербаков, — услышал я голос Корды, — быстро к главным дверям.
У дверей стояли Ольшанский, Волошко и Корда, наблюдая за приближающимися танками. Раненые подали мне полный пулями диск, который я зарядил и изготовил к стрельбе. Некоторые вооружились противотанковыми гранатами. Все думали о том, как отразить танковую атаку.
Учитывая, что танки отвлекут на себя наше внимание, враг усилил нажим с восточной стороны. Небольшой его группе удалось пробиться к зданию, и в тот момент, когда мы все глядели на танки, идущие с запада, в крайнюю дверь ворвался немец с автоматом. Он дал очередь — мимо. В него выстрелил из пистолета Григорий Волошко — немец упал. Остальные не успели ворваться в помещение: их прикончили матросы.
Ольшанский скомандовал:
— Приготовить противотанковые гранаты!
— Гранаты приготовлены! — ответили бойцы.
С гранатой в руке направился к двери Валентин Ходарев. Заметив решительность, с какой он спешил к выходу, я подумал: «Он хочет повторить подвиг пяти черноморцев при обороне Севастополя».
— Куда вы, Ходарев? — закричал Ольшанский и приказал: — Вернитесь!
Валентин вынужден был подчиниться.
Танк свернул с дороги, что вела в порт, и пошел прямо к дому, на нас. Ольшанского позвали радисты: что-то важное сообщалось из штаба армейского соединения. Стальная махина приближалась. Лязг гусениц усиливался. Расстояние все уменьшалось, и некоторые уже намеревались бросить гранаты.
— Если его не остановить, он, пожалуй, задушит и нас, — процедил сквозь зубы Шпак.
Валентин Ходарев снова подошел к выходу и, прижавшись к стене, посмотрел вперед. Потом повернул свое угрюмое, сердитое, со сверкающими глазами, лица к нам и с уверенностью сказал:
— Ну, я пошел, братцы! Прощайте!..
И с возгласом: «Да здравствует Сталин!» выбежал в дверь, навстречу танку. Больше никто не видел бесстрашного матроса, так как в этот момент с шумом вырвалось пламя огня и, повидимому, сожгло его.
На первый взгляд поступок Валентина покажется, быть может, опрометчивым и безрассудным. Но это не так. Никто из нас не гнался за славой. Никто не думал быть героем. Тогда это и в голову не приходило. Да и некогда было размышлять об этом. Надо было действовать. Когда видишь, что наступает враг, надо его бить немедля, иначе он тебя убьет. Когда видишь, что танк ползет на тебя, значит, надо преградить ему путь, подорвать его. Валентин Ходарев хотел спасти тяжелое положение ценою собственной жизни, как это сделали пять героев-севастопольцев. Он пошел на высокий благородный подвиг. Слава ему, нашему скромному товарищу!
Как только он выбежал, огромная струя огня стала поливать стены и окна. Немец применил огнемет. К грохоту прибавилось шипение огня. Загорелись рамы, полы, ящики. Помещение наполнилось дымом.
— Потушить пожар! — приказал Ольшанский.
Началась борьба с огнем. Пламя сбивали фуфайками и плащ-палатками. Обжигались, рисковали погибнуть, но своего добились — пожар потушили!
Из-за боязни оказаться подбитым танк ушел. Зато остались немцы, проникшие к зданию под прикрытием танка. В главную дверь, из которой выбежал Ходарев, ударила струя густого дыма. В окна полетели дымовые шашки и гранаты. От дыма стало темно, как ночью.
Ольшанский приказал всем перейти в другую половину полуподвального помещения. Перешли. Приготовились к рукопашному бою на случай, если немцы ворвутся в помещение. Но они не пошли на это, держа под огнем каждую дверь и окно. Ад продолжался…
Задыхаясь от дыма, мы подобрались к окну и на гранаты ответили гранатами. Завязался гранатный бой. Бой, на который враг возлагал большие надежды. Преимущество было на его стороне. Немцы видели нас, мы не видели их. Их не душил дым, мы в нем задыхались. Но они не учли одного — нашей беспримерной стойкости. Надо было иметь исключительную выносливость и железные нервы, чтобы перенести все эти тяжкие испытания. Такими мы и были. Опрометью бросившись к окнам, мы выбросили по нескольку гранат, и пыл гитлеровцев сразу остыл. Затем из автоматов чесанули справа налево и наоборот. Гранатный бой прекратился: немцы, не выдержав, отошли…