— И меня вдруг осенило!— заторопился, хорошо изучивший своего господина, слуга. — Ты же знаешь, мой господин, как Ракс любит Дейву и в разлуке сильно тоскует по ней. А разлучили мы их потому, что Ракс в конюшне рвется к ней, буйствует, ломает перегородки...
— Дальше, дальше! — нетерпеливо подогнал Дарий.
— В предрассветную темень я пошел к конюшне, где находится Дейва. Узнав меня, она заржала. Я погладил ее и... сунул правую руку ей во влагалище! Вынув, я сразу же обмотал эту руку тряпьем — чтобы запах не выдохся, и все время держал правую руку в кармане штанов. Ты еще обругал меня мой господин...
— А я думал, что ты был у своей зазнобы, а у ней эта штучка с... зубами! — развеселился начинающий догадываться Дарий.
— Когда я подошел к Раксу, потому что если бы я не подошел...
— Ну ясно! — нетерпеливо мотнул головой Дарий.
— А этот похотливый Ракс, наверное, что-то учуял — он все время тянул свою морду ко мне, когда вы ехали еще верхом на нем. И все время похрапывал. Я очень боялся, что он заржет раньше времени и все испортит, даже вспотел и старался держаться от вас подальше. А тут еще конюх Гобрия подходит с протянутой рукой, чтобы поздороваться... Ну а как я ему протяну свою правую руку?
— Ну-ну! — поторопил Дарий.
— Ну так я посмотрел на него словно на тлю — он прямо оторопел. А Ракс, молодчага, так и не заржал, а только все похрапывал и похрапывал. Когда мы выстроились в шеренгу, а вы отошли в сторону, я тихонько вытащил руку, освободив ее еще в кармане от тряпья, и осторожно поднес ее к ноздрям Ракса, как бы намереваясь погладить жеребца по морде. А он как взовьется, да как...
— Заржет!!! — восхищенно подхватил Дарий и радостно, по-мальчишески, раскатился звонким смехом.
Но вдруг, оборвав смех, уставился на конюха тяжелым взглядом. Взгляд был недобрый. Много лет спустя придворные вельможи, на которых падал такой взгляд Дария, шли домой и кончали свою жизнь самоубийством. Но до той поры было еще далеко, и Ойбар лишь слегка оробел.
— Я не буду скрывать, что ты оказал мне великую услугу, и твоя находчивость будет щедро вознаграждена, но... если кто-нибудь когда-нибудь узнает, что я обязан своим возвышением не милости Ахура-Мазды, а твоей хитрости, то... Я не знаю, останусь ли я тогда царем, но то, что ты останешься без головы, — знаю наверняка! Ты понял меня, Ойбар?
— Я буду нем, как могила, мой господин.
Говорит царь Дарий: "Вот что я совершил по воле Ахура-Мазды в течение одного года. После того, как я стал царем, я дал 19 сражений. По воле Ахура-Мазды я разбил своих врагов и захватил в плен 9 царей:
Один был Гаумата-маг; он обманывал, говоря так: "Я — Бардия, сын Кира". Он взбунтовал Персию.
Один — Лесина, сын Упадармы, эламит; он обманывал, говоря так: "Я — царь Элама". Он возмутил Элам.
Один — Нидинту-Бэл, вавилонянин; он обманывал, говоря так: "Я — Навуходоносор, сын Набонида". Он сделал мятежным Вавилон.
Один — Мартия, перс; он обманывал, говоря так: "Я — Иманиш, царь Элама". Он взбунтовал Элам.
Один — Фравартиш, мидянин; он обманывал, говоря так: "Я — Хшатрита, из рода Киаксара". Он поднял всю Мидию.
Один — Фрада, маргианец; он обманывал, говоря так: "Я — царь в Маргиане". Он восстал в Маргиане.
Один — Чиссатахма, сагартиец; он обманывал, говоря так: "Я царь Сагартии, из рода Киаксара". Он возмутил Сагартию.
Один — Вахъяздата, перс; он обманывал, говоря так: "Я — Бардия, сын Кира". Он восстал в Персии и взбунтовал Арахозию.
Один — Араха, армянин; он обманывал, говоря так: "Я — Навуходоносор, сын Набонида". Он возмутил Вавилон.
Этих 9 лжецарей я захватил в битвах, и, как мне было угодно, так я с ними и поступил.
Первые раскаты грома
С удивительной легкостью Дарий, которому не было еще и тридцати лет, достиг верховной власти. Притом при живом отце, обойдя его! Самое интересное, что Гистасп, будучи сатрапом Маргианы, стал наместником своего собственного сына и его подданным! Поразительно везуч Дарий! Но лиха беда — начало. Уже торжественное празднество, ознаменовавшее восхождение на сияющий престол персидских царей, новой ветви старой династии Ахеменидов, омрачилось неприятными вестями из Элама, которые со злорадством, в самый разгар веселья, нашептал в "золотое ухо" царя его самый большой завистник и недруг Интаферн. Опьяненному счастьем Дарию эти вести не показались столь уж важными, чтобы из-за них прерывать торжества, и он просто от них отмахнулся, предложив их обсудить после праздника. Никто — ни Дарий, ни его недруг Интаферн не могли даже предположить, что эти беспорядки в Эламе лишь первые язычки пламени, которые, вспыхнув в самых разных уголках великой империи, сольются в бушующий пожар.
