Ужасные образы мелькали в моем сознании. Удар посредине судна и кошмарное следствие: котлы извергают пар высокого давления, трубы разрываются, судно лишено движения, серебристый блеск трапов шириной всего лишь для одного человека, и внезапно десятки рук, цепляющихся за них в сумасшедшем стремлении выбраться наверх сквозь тьму и шипение выходящего на свободу пара.
Что за работа, размышлял я. Три метра ниже ватерлинии и при этом знать, что в любой момент и без какого-либо предупреждения торпеда может пронзить борт судна. Как часто во время конвоя глаза этих людей устремляются на тонкие плиты, отделяющие их от затопления — как часто, быть может, они втайне предугадывают, какой путь к спасению будет самым быстрым, и их рты заранее наполняются кислым предощущением паники, их уши уже наполнены резким треском разрывающегося металла, грохотом разрыва и ревом устремляющегося внутрь моря. Ни на одно мгновение они не освобождаются от страха, лишь бесконечное ожидание звука ревуна, постоянное умирание продолжительностью в месяцы.
Для команды танкера все это было еще хуже. Единственное попадание в середину корпуса могло превратить их судно в полыхающую преисподнюю от носа до кормы. Когда воспламенялись пары топлива, результатом становился мощный выброс пламени и дыма. Нефтяные танкеры вспыхивали как гигантские факелы.
Меня вырвало из моих ужасных фантазий легкое изменение выражения на лице Йоханна. Озабоченная сосредоточенность наполнила черты его лица, задержалась на минуту и рассеялась: все было в порядке. Дверь в моторное отделение была открыта. Отсек был наполнен промасленным теплом. Электродвигатели вращались в унисон с дизелями, но без нагрузки. Шум в ритме стаккато означал, что работали воздушные компрессоры. Старшина-электрик Радемахер был занят контролем температуры подшипников гребных валов. Электрик Цорнер сидел на куче штормовок и читал. Он был слишком поглощен своим занятием, чтобы заметить, что я уставился из-за его плеча.
«Барон обнял Марию и наклонил ее гибкое тело назад так, что свет стал отражаться на темных локонах, обрамлявших ее лицо. Его встретил взор столь же страстного вызова, как и тот, с которым, как он чувствовал, его глаза вонзались в нее, как будто каждый из них стремился узнать, что на его собственную страсть отвечали столь же пылкой страстью — до точки окончательного разрушения; отвечали за счет возврата к тому мраку, из которого они оба вышли в блистающее великолепие жизни, преисполненной опасностей и испорченной чувством неудовлетворенности от быстротечности их мгновений вместе…»
«Должно быть, они применяют чертовски сложную систему противолодочных зигзагов», — сказал мне Командир, когда я вернулся на мостик. «Просто невероятно, как они умудряются делать это. Они не просто идут каким-то средним курсом и при этом совершают несколько рутинных зигзагов — нет, не так все просто! Чтобы мы не привязались к ним слишком быстро, они используют все мыслимые вариации. Это просто кошмар для нашего штурмана. Бедняга Крихбаум! Он сейчас занят по самое горло — ожидаемый курс неприятеля, наш курс, курс столкновения, Это не так-то просто, жонглировать сразу многими шарами». Лишь через минуту до меня дошло, что последняя фраза относится к британскому начальнику конвоя, а не к Крихбауму. «Раньше они меняли курс через регулярные интервалы времени, так что мы быстро улавливали всю картину. С тех пор они научились, как затруднять нам жизнь. Должно быть это очень интересная работа — руководить таким конвоем, гнать стадо беременных коров через всю Атлантику, всегда с риском…»
Сейчас U-A была лодкой, поддерживающей контакт — теперь была наша очередь нести неотрывное наблюдение и не быть вынужденными погрузиться. Мы должны были быть такими же упрямыми и упорными, как наша корабельная муха, которая тотчас же возвращалась на свое прежнее место после каждого неэффективного хлопка по ней. Муха: символ настойчивости — подлинно геральдическая тварь. Почему ее никогда не использовали в этом качестве? Командиры подлодок украшали свои боевые рубки изображениями кабанов и храпящих быков, но никто из них никогда не обратился к мухе. Великая большая муха на боевой рубке — мне надо будет предложить это Старику, но не сейчас. Засунув руки глубоко в карманы брюк, он сейчас исполнял неуклюжий танец медведя вокруг открытого люка. Один из впередсмотрящих украдкой с изумлением посмотрел на него. Командир должно быть спятил.
«Смотреть вперед, матрос!»
Я никогда прежде не видел его таким. Раз за разом он стучал по ограждению мостика кулаком. «Мичман», — прокричал он, «пора дать радиограмму. Сначала я быстро возьму пеленг, чтобы мы могли послать им надежный усредненный курс».
На мостик принесли оптический пеленгатор. Командир установил его на репитере компаса, взял пеленг на шлейфы дыма и считал показания в градусах. «Командир — мичману», — доложил он вниз. «Истинный пеленг один-пять-пять градусов, дистанция четырнадцать миль».
Минутой позже Крихбаум доложил, что курс конвоя 240 градусов.