Мысли же девушки расплывались, будто листья на воде, встревоженные сильным ветром. Сквозь недомогание она вспоминала дядю, Орн, места, где играла девочкой, брата, давно погибших родителей. Вся та жизнь казалась ей безвозвратно ушедшей и столь далекой, будто прожитой десятки лет назад. И чудилась она себе безнадёжно затерянной. Со всей отчётливостью видела она перед собой Гаральда, протягивающего ей сильную руку. Но, будучи вне себя от радости и облегчения, едва она тянулась к руке этой, чтобы подняться, рука растворялась туманом в утренней дымке и оборачивалась пустотой. Рядом была лишь одинокая и беспомощная Августа, взиравшая на Акме своими огромными чистыми глазами, будто на божество, и поверженный великан Сатаро.
По ночам вновь непроходимым лесом вставали перед нею коцитцы, и кровь капала с их губ и подбородков. В руках держали они страшные секиры да палицы, угрожающе ими покачивая. А среди толпы их виднелись высокие столбы с сожжёнными, на смерть замученными, изуродованными. Тогда Акме принималась кричать. Громко, пронзительно, с нотами первобытного ужаса в хриплом голосе. «Не хочу обратно в Кур! — отчаянно надрывалась она. — Лорен, сжалься! Не отдавай меня им! Аштариат! Аштариат! Аштариат!..»
Переполошившиеся от криков зараколахонцы лишь спросонья разводили руками. Слишком сильно лихорадка завладела ею. Безбожно рвала она душу её, терзала тело.
И видела Акме размытый силуэт аваларской Провидицы, и вновь слышала неземной голос её, столь же глубокий и таинственный, будто сотворение мира.
«Ты и теперь оставишь меня?» — слабо шептала Акме, настороженно разглядывая её светящееся лицо.
«Ты сильнее меня, — молвила та. — Ты сильнее всех. Лишь себя не в силах побороть. А ты постарайся! Оставь все, что было, забудь невзгоды свои и страх свой. Брату твоему ты нужна, ибо ты — мать Архея. В жилах твоих — сила его и жизнь. Вспомни о тех, кого любишь. За них стоит бороться. Так встань и иди дальше!».
И лишь тогда Акме просыпалась и тяжко оглядывалась. По началу она заставала бескрайние сочные луга, ярче изумрудов сверкавшие на милостивом солнце. Ныне же луга сменили каменистые бока скалистого бурелома. Узкие тропки извилистой опаловой лентою изрезали скалы. Порою путь их пролегал через тёмные леса, кишащие дикими плотоядными зверьми, но зараколахонцы отгоняли их кострами или факелами по ночам.
Если вечер заставал их в горах, Августа восторженно кричала Акме:
— Смотри, сестрица, какой закат!
Катайр, придерживая Акме, помогал ей выпрямиться, и тогда девушка зачарованно глядела на нежные аметистовые и родонитовые краски, разлившие по небу безмятежный огонь угасавшего дня. И мысли ее были все в том же беспорядке.
Акме почувствовала, что умирает, когда они уже второй день передвигались по тайной горной пещере. В этой глухой непроницаемой тьме силы покинули её. Еще громче звала она брата и Аштариат. Но не слышала она Провидицы более. На смену ей пришел другой голос.
Пустой и мертвый, он шептал ей неведомые молитвы. Ей чудилось, что лежит она на древнем обсидиановом алтаре, вокруг нее ветром шипят бесформенные тени, и вся она скована невидимыми кандалами да нерушимыми цепями. У ног её в агонии корчился сжигаемый бессилием Архей. Кто-то незнакомый и высокий склонялся над Акме и через рот вливал ей свою волю. А она всё давилась и давилась отвратительным пойлом, будучи не в силах ни сопротивляться, ни кричать.
«Ты — моё творение», — шептал голос, железным обручем сковываясь вокруг её шеи и обездвиживая её.
Вокруг физически ощутимым сгустком плясала беспросветная мгла. Она приближалась к ней стремительно, словно рой диких пчел. Чёрная гнилая слюна текла из горла её, сжигая кожу и волосы.
Она была совершенна одна, страшный мёртвый голос наполнял голову, завладевая её существом, выжигая глаза и сердце, изничтожая все человеческое.
После диковинно отплясывающий сгусток тьмы саваном накинулся на неё, воедино слившись с кожей её и кровью.
Очнулась она уже в удобной мягкой постели, заботливо укрытая тёплым одеялом.
Слабость овладела ею настолько, что она несколько минут была не в силах раскрыть глаза. Наконец, она увидела косой тонкий луч из танцующих золотых крупинок. Он безмолвно пробивался сквозь приятные светлые занавеси на небольшом окне, уставленном цветами в расписных глиняных горшочках. Акме увидела свои худые и мертвенно бледные руки поверх светлого одеяла и подвигала ими, будто желая убедиться в том, что еще жива.
Маленькая комнатка озарялась мягким янтарным сиянием и ароматами неведомых трав и цветов. У изголовья кровати стоял низкий деревянный стул. У противоположной от окна бревенчатой стены небольшой деревянный стол с пиалами, связками сухих трав, кувшином, а над ним — большое зеркало. Перед кроватью её виднелась плотно закрытая дверь. С улицы доносился приглушенный шум голосов, стук молотов, порой — скрип телег. За стеной голосило оживление, в комнате же было так тихо и уютно, что Акме хотелось лежать так еще долго.
