Коцитцы продолжали ритуальные танцы, всем корпусом склоняясь перед алтарём, подпрыгивая, что-то напевая. Барабаны, по которым они били ладонями, дробно постукивали. Флейты и дудки издавали не столь чистый звук, к которому привыкла Акме, но они высекали из себя мелодию, беспорядочную, резвую, скачущую, будто игривый жеребенок, но зловещую, будто подкрадывающуюся. Они потрясали над головами кинжалами, которыми убивали десятки и сотни людей. Высоко поднимали согнутые в коленях ноги мужчины и женщины, столь же маленькие и свирепые, с длинными растрёпанными волосами, с крепкими обнаженными бронзовыми телами и маленькими грудями. Высоко протягивали они цепкие руки, по плечи перепачканные кровью. Ими же дотрагивались они до ступеней алтаря, будто разогревая древний камень перед новой бойнею невинных, обреченных на безвременную гибель.
«Не твой ли культ это, Шамаш? — размышляла Акме. — Едва ли… я не вижу ни одного солнца здесь. В глазах вождя был страх, когда я произнесла имя «Аштариат»… Стало быть, они знают, что оно означает и какую силу несёт?..»
Одним ребром своим прямоугольный алтарь был обращён к тем далям, что не закрывались за горами Кура. Там, в сумеречном мареве виднелись вершины заснеженных гор. Столь далеки они были, что в вечерней мгле казались призраками. Коцитцы с почтением обращались к той стороне.
Акме знала, что единственные горы, которые были там, — горы Эрешкигаль, супруги Нергала, что канул в небытие веков благодаря Шамашу, Атариатису и Господу Богу. Но мысль, что эти звери поклонялись Нергалу и его супруге показалась ей нелепой. Это объяснило бы, почему коцитцы схватили её, но не объяснило, почему они не убили её сразу же.
Она могла рискнуть и выпустить в них всю мощь свою. Но если ничего не получится, её будут терзать и «пользовать», как Фаю, а позже она родит им ребёнка. А если она не попытается, её тоже будут терзать и пользовать.
«Лучше смерть!» — подумала Акме, ссутулилась и прижала к лицу ладони в отчаянии.
К тому же, кем мог вырасти ребенок, коцитец по крови, обладающий мощью Атариатиса Рианора? Чудовищем, порожденным Акме Рин.
Вдруг она почувствовала, как маленькая холодная ладошка дотрагивается до ее руки. За мыслями своими Акме не слышала, как подошла к ней маленькая Августа.
Девушка присела на камень, а Августа осталась стоять напротив, внимательно оглядывая ее и держа за руку.
— Ты очень красивое создание, — наконец, изрекла Августа; ручки её потянулись к чёрным пыльным слипшимся волосам Акме. Указательным пальчиком провела она по высоко изогнутой линии бровей девушки, по верхнему веку, по густым ресницам. Девочка увлеченно улыбалась, будто разглядывала нечто диковинное. — У тебя странные глаза. Чёрные-чёрные. Как ночь, а за ними — ничего не видно. Они боятся таких глаз. Они считают, что это глаза демона… А это знак твоего Бога?
Августа положила ладошку на золотую звезду благодати Атариатиса Рианора и полюбовалась, как блестит она в неверном свете факелов.
— Моего предка, — отозвалась Акме, в свою очередь, любуясь её глазами, маленькими пухлыми губами и светлыми волосами, за чудовищным шрамом узрев истинную красоту лица ребёнка.
Что-то неведомое и теплое проснулось в душе Акме и подняло большую голову. И ей тотчас захотелось обнять этого несчастного ребёнка, защитить его, оградить от любой беды…
— Ты не хочешь здесь жить, — Августа вновь подняла глаза свои на девушку. — Ты не смирилась. За это тебя отдадут их богу. Я не хочу, чтобы тебя отдавали ему. Он очень злой.
— А не хочешь ли ты покинуть это место и жить там, где хорошо и спокойно, где есть доброта и где люди будут любить тебя?
Августа опустила глаза свои и серьезно прошептала:
— Киша добрая. Она любит меня. Она сказала, что никто более не полюбит меня за моё лицо.
К горлу Акме подкатил ком горечи. Её поразило то, как этот ребенок рассуждал о своем увечье, как привык к нему и как принимал его, без слез и сож
Гнев и ненависть затопили.
— Кто такая Киша? — сдерживая и огонь, и слёзы, дрожащим голосом произнесла Акме.
Августа указала на седовласую женщину с одним глазом, что рассказала им о Фае.
— Другие были всегда заняты собою, и лишь Киша была добра ко мне. А как тебя зовут?
— Акме, — со вздохом проговорила целительница.
— Какое странное имя, — изумилась девочка. — Оно тебе подходит. Ты тоже странная. Но ты добрая… Почему ты плачешь?.. — большие глаза Августы распахнулись еще шире; ладошкой стерла она слезу, прочертившую щеку Акме, тихо и испуганно воскликнула колокольчиками своего тонкого голоска.
— Послушай, Августа, — тихо произнесла Акме. — У меня есть брат. Господь наделил его дивным даром целительства. Я найду его и попрошу его вылечить твой шрам. Но даже если у него не получится, люди все равно будут любить тебя за твою душу.
— Я не хочу, чтобы ты уходила, — нахмурилась маленькая Августа, но ни тени капризов, ни слез. — Они очень боятся тебя, но если ты убежишь, они все равно поймают тебя, будут долго бить, а потом отдадут их богу. Он очень плохой и злой.
— Почему ты решила, что они боятся меня? — прошептала Акме.
