И будто молния ударила в Акме, и девушка широко распахнула глаза: они поклонялись Эрешкигаль, стало быть, и Нергалу, главному врагу всего Архея.
Накрыла ярость.
Услышав глухой рык девушки, коцитцы предпочли вновь сильно ударить ее, но на этот раз в солнечное сплетение. Акме задохнулась и рухнула на колени, головою уткнувшись в землю, по жухлой траве разбросав прокрывало волос. Где-то она услышала смех, оглушивший ее, стократ усиленный болью. Затем на ее бок обрушился удар, опрокинувший ее на спину, затем второй, угодивший ей в живот, и третий, и четвертый…
Очнулась она только тогда, когда ее привязывали к столбу.
Кляп ее почти целиком был смочен кровью. Руки были связаны над головою, ноги были привязаны к столбу столь прочно, что она не могла пошевелить ими.
Болели бока, и Акме решила, что ей сломали несколько ребер. Горло скреблось от жажды, а запах крови забил все иные запахи.
И тут увидела она, что напротив, шагах в тридцати, стоит столб, а к нему привязана Фая.
Лицо ее, собою являвшее одну сплошную рану, не могло выразить ни одного чувства, голова была покорно опущена, грудь ее часто вздымалась, приводя в взволнованное движение все ее обнаженное молодое и сильное тело.
Пока Акме боролась с тошнотою и с болью во всех членах, к ней тихо подошел коцитец.
Он, как и все представители его народности, был невысок, но широк и коренаст. Крепкое тело его покрывали набухшие жилы, и лишь лицо его, суровое, большеглазое и морщинистое, выдавало довольно преклонный возраст. Волосы его, длинные, с вплетенными в них то листьями, то пучками чужих волос, были грязны и седы. На шее висело ожерелье из огромных чёрных когтей неведомого зверя. Широкую грудь его покрывали мелкие рисунки, тщетно пытавшиеся скрыть множество шрамов и давно затянувшихся страшных ран.
Одна из мочек ушей его была оторвана, ушная раковина изуродована, а кожа на одной из рук сморщена и багрова, будто жарили ее на медленном огне. В ней держал он длинное блестящее подобие посоха, искривлённую толстую палку. Дюжина других коцитцев неподалеку в почтении склонила перед ним голову.
Всё внимание толпы жителей Коцита и Кура, собравшихся на великое празднество, было сосредоточено на Акме, Фае и мужчине с посохом, вероятно, шамане или колдуне. Вождь же молча, с интересом и с выжидающей зловещей улыбкою наблюдал, так и не поднявшись со своего трона.
Шаман подошёл к Акме так близко, что девушка почувствовала гнилой запах из его беззубого рта. Он безумно оглядел лицо её, принюхался к нему, к ее шее, растерзанной тунике, и вдруг отпрыгнул и зашипел, будто змея. Он что-то оскорблено воскликнул, схватил цепочку девушки, взглянул на кулон Атариатиса Рианора, сорвал с ее шеи, показав реликвию вождю и прокричав:
— Аштариат!
Вождь махнул рукою, и шаман обмазал кулон и цепочку в крови Акме, затем подошел к Фае, прижал кулон к лицу ее, что-то нашептывая. С кулоном в руках гневно воздел он руки к небу, долго и грозно что-то кричал, а коцитцы радостно и возбужденно вторили ему.
После шаман взял кинжал с длинным и широким клинком. Лязг его, тонкий и тихий, прорвал воздух в легкие жертвы, и Фая задышала чаще, но ни звука не слетело с губ её. Черное одеяние ее заколыхалось на ветру.
Шаман приподнял ей голову за подбородок, осторожно, почти нежно, и провел лезвием по ее шее столь легко, что Акме подумала, — он дразнит и жертву свою, и зрителей. Но рекою хлынула кровь, заливая грудь и живот Фаи.
Под аккомпанемент радостных криков и плач Акме Фая громко захрипела, слабо задёргалась и вскоре застыла. Так закончились мучения этой девушки. Один из коцитцев поджёг одеяние погибшей, и её охватило пламя.
Шаман, обагрив кулон Атариатиса Рианора еще и кровью умерщвленной пленницы, тем самым будто связав двух девушек, осужденных на смерть, выбросил его под ноги Фае.
Тотчас забыв о жертве, шаман взмахнул рукою, после чего из небольшой толпы узников схватили одного из мужчин и, отбивавшегося, вопящего срывающимся голосом, поволокли на вершину алтаря.
Коцитцы страшным хором выкрикивали лишь одно слово, потрясая кулаками, и Акме догадывалась, что оно означало. «Убить!»
Но сила не шла к ней. Вождь махнул рукою в ее сторону, и вокруг нее начали смыкаться несколько вооруженных коцитцев.
Страх, лютый и беспощадный, поглотил ее. Смерть стояла к ней вплотную и заглядывала ей в глаза, а Акме все более цепенела от ужаса, крови, близости кончины, воплей жертвы, которую сейчас мучили на алтаре.
Крики узника смешались с его же хрипами, но Акме не смогла бы увидеть, что делали с ним, даже если бы захотела.
Один из коцитцев вынул нож, куда более длинный и тонкий, чем нож шамана. Народ вторил его увещеваниям и потрясал кулаками в сторону девушки.
Коцитец сжал голову Акме ладонями и прижал к столбу. Другой надавил острие ножа к виску девушки и повел его вниз по щеке.
В крике ее отразилась вся глубина отчаяния, ужаса, горя, гнева и боли. Она не могла пошевелиться, первые капли крови капали на грудь, а мучители уродовали ее, как и тех несчастных женщин, что оставили они в пещере.
