— Боюсь, погибнет ещё больше… Августа, — мягко, но несколько строго произнесла девушка, поглядев девочке прямо в глаза, — ты уже взрослая и понимаешь, что сила эта дана мне не просто так. Ты видела тех чудовищ, что напали вчера на Верну. Они войной идут на людей, и я не могу ждать, когда война закончится. Сила моя призвана защищать всех, как я вчера защитила вас. Они идут за мною, и если я останусь, вы будете в большой опасности, посему… — Акме запнулась, ибо из глаз Августы полились безмолвные слезы, а губы ее задрожали, но девушка продолжала: — Скоро я, Мирослав и некоторые другие зараколахонцы покидаем Верну, чтобы спасти всех вас и жить после в мире. Как только я закончу дела свои на западе, я сразу вернусь за тобой.
— Я хочу пойти с тобой… — воскликнула Августа. — Я не буду тебе мешать!
— Нет, Августа, — твёрдо, стараясь скрыть от девочки слезы, сказала Акме. — Ты будешь здесь, в безопасности.
— Ты не вернёшься! — воскликнула Августа, смиренно плача, боясь капризничать, но не в силах совладать с собой. — Там так страшно! Там злая Эрешкигаль! Она убьет тебя!
— Я ей не позволю, — заявила Акме. — Я прогоню ее! А ты молись за меня и жди меня. И я вновь буду с тобой. А Каталины не бойся. Града не даст тебя в обиду.
— Не боюсь, — прошептала Августа.
Девочка кинулась к Сестрице в объятия и прошептала:
— Я всё поняла, Сестрица. Но, прошу тебя, возвращайся быстрее! Я буду ждать тебя каждую минуту, всю жизнь.
Акме прижала девочку к себе, подняла голову и зажмурилась, стараясь не произнести ни звука.
Немногочисленная поклажа была собрана, Гаральд и Акме поужинали вдвоём. Затем атиец нагрел воду на очаге, наполнил большую круглую бадью, в которую они уместились вместе. Акме со вздохом легла на грудь возлюбленного спиной, и руки атийца начали гладить её тело, проводя по нему куском душистого мыла.
— Неудобно, — прыснула целительница.
— У меня уже ноги затекли, — усмехнулся Гаральд. — Но мне нравится, как ты лежишь на мне. С удовольствием тебя помою, — его рука коснулась её груди, и Акме блаженно прикрыла глаза, затрепетав. — Ещё вчера мне казалось, что мы с тобой хорошо влипли. А теперь всё не так уж и плохо оборачивается.
— У них остаётся Августа, — помрачнела целительница.
— Кажется, с Мирославом удастся договориться, — ответил тот, целуя её обнажённое плечо. — Он не так безумен в своей кровожадности, как шамширцы. Он не убил меня, как только узнал, что я атиец, а мог бы. Много кривляется, но может начать тянуться к востоку.
— Он оскорбил Атию, — заметила Акме.
— Он прав. Только глупец этого не признает. Карнеолас пользует мою землю уже три сотни лет. И атийцы ничего с этим не делают.
— Как только попытаются, начнётся война. Погибнет много людей. И у Карнеоласа сильные союзники.
— Это всегда глав Атии и останавливало.
— Тебя совсем не пугают саардцы?
— Меня злит их повышенное внимание к тебе. Особенно этот Сатаро. Он явно жаждет моей смерти, чтобы путь к тебе освободился.
— Он не знает, что я отдала себя тебе вчера ночью. Пути назад нет.
— Ты думаешь, мужчины так легко теряют интерес к… занятым женщинам? Даже если они сильно влюблены?
— Он не влюблён в меня. Сатаро с чего-то решил, что, оказав мне помощь в Куре, он может распоряжаться и владеть мной.
— Я рад, что мы уходим из этой дыры. Но по этому дому буду скучать, — Гаральд коснулся губами её шеи. — Теперь долго не сможем остаться наедине.
Целительница повернулась к нему и прошептала:
— Тогда не будем терять время.
Они запомнили этот счастливый вечер надолго: Акме мыла своего мужчину, нежно и осторожно намыливала его грудь, голову, спину, стараясь не задеть швы. Гаральд вспенивал мыло на полотне её тяжёлых чёрных волос и целовал лицо каждый раз, когда поливал водой из ковша, а она послушно подставляла голову и с улыбкой зажмуривалась. Его руки были везде на её теле, её руки были везде на его теле.
— Пожалуйста, давай вылезем отсюда поскорее, — выдохнул мужчина, прижав возлюбленную к себе, гладя её тонкую талию, сжимая широкие бёдра.
Едва им удалось отмыть друг друга от мыльной пены, вытереться, Гаральд сразу повёл её в спальню. Там они ласкали друг друга, признавались в чувствах, и шёпотом, и громко, погружались в любовь свою и страсть с головой, словно ныряли в живительный источник, тонули и никак не могли достать пальцами ног до дна.
Акме всхлипывала и не стыдилась своих всхлипов и стонов. Гаральд, как безумный, заведённый повторял, что любит. Всё это было так хорошо и сладко, что молодая женщина перестала сдерживать слёзы: чувства переполняли до краёв.
— Я никогда ещё не была так счастлива, — сонно прошептала она спустя блаженную вечность. Голова её лежала на его груди, пальцы руки рисовали неопознанные фигуры на животе возлюбленного, иногда спускались ниже. — Я совершила грех. Познала мужчину до свадьбы. Но мне так хорошо оттого, что я его совершила.
— Ты познала своего мужчину до свадьбы, — промурлыкал Гаральд. — Ты — моя, а я — твой.
— Что скажут люди, если вдруг я пойду под венец с твоим ребёнком под сердцем?
