Я вовсе не испугался этого животного — оно и не собиралось на нас нападать, да и зубы у него были маленькими. Оно мне даже показалось красивым.
Я осторожно толкнул Сеню, который спал, прижавшись ко мне. Тот сразу проснулся, открыл глаза и обрадовался, увидев кошку.
Он поднялся. Кошка смотрела на него с удивлением, настороженно.
Она подпустила крадущегося Сеню на два шага, а потом легко отступила назад. Она не хотела, чтобы ее трогали.
Сеня остановился. Кошка вспрыгнула на подоконник и внимательно смотрела на нас.
— Не трогай ее, — сказал я. — Не пугай.
— Я знаю, — сказал Арсений, — она здесь живет, и мы будем теперь жить вместе.
Кошка сидела в окне, подсвеченная утренним солнцем. Солнце пробивалось сквозь раскрывающиеся листочки деревьев, и тени их были ажурными, как кружева, которые вязала по вечерам госпожа Яйблочко.
Было тепло, а днем станет еще теплее. Я порадовался, что мы убежали в теплое время. Зимой мы бы замерзли или нас нашли бы по следам.
Сеня подбежал к окну. Кошка спрыгнула с окна в заросли.
— Очень большое солнце! — сообщил Сеня. — Ты не представляешь, какой я голодный.
Тут я сообразил, что я тоже голодный.
— А у нас нет ни спичек, ни зажигалки, — сказал Сеня. — Значит, мы теперь будем есть все только холодное.
— Да, — вынужден был согласиться я. — Я так спешил, что почти не взял еды.
— Доставай сухари! — сказал Арсений. — А я принесу воды.
Он взял чугунный горшок и направился к двери.
— Я с тобой, — сказал я. — Далеко не убегай.
— Здесь вода близко, — откликнулся он. — Я воду чую.
Он убежал. Я вышел следом за ним. Я следил, как мальчик побежал вниз по улице — там, оказывается, протекал ручеек.
Я посмотрел вдоль деревни в другую сторону — вершину холма занимало двойное каменное здание. Низкая половина была похожа на большой дом, а высокая на башню. Вершина башни обрушилась, но над низким домом была башенка с украшением сверху, похожим на луковицу, из которой криво вырастал крест.
Наверное, в этом доме жил начальник деревни, подумал я. Надо будет сходить туда.
Погони вроде бы не было — я ее не ощущал. Арсений, который возвращался от родника, прижимая к груди горшок с водой, также был спокоен. Кошка шла за ним в отдалении, как будто решала для себя сложную задачу — признать в нем друга или игнорировать.
Я стоял на пороге дома, смотрел, как поднимается мальчик с чугунком, и понимал, что я не представляю, как себя вести дальше. Даже если будет тепло, нам не выдержать здесь больше чем несколько дней — я не представлял, что мы будем есть. Да и зачем жить в этой деревне?
Надо уходить к городу, к людям.
А надо ли? Где мне найти людей, которые думают, как я, которые тоже хотят выгнать спонсоров и тех, кто помогает им править нами? А может быть, я один такой на всей Земле? Может быть, все довольны?
Так ничего и не решив, я взял у Сени чугунок и попробовал на вкус воду — вода была хрустальная, холодная. Потом Сеня полил мне на руки, и я ополоснулся. У нас было четыре сухаря. Два мы съели за завтраком, а два оставили на вечер. Мы положили сухари на полку, потому что не знали, что ест кошка, — если она ест сухари, то лучше их держать от нее подальше.
Потом мы с Сеней пошли наверх, к каменному дому с крестом, но не дошли до дома, как Сеня углядел, что речка, которую мы переходили ночью, сливается с другой — широкой. Он сказал, что сбегает, поглядит. Он обещал быть осторожным.
Я вошел в каменный дом.
В нем было холодно. Через провал в крыше намело сугроб снега, который так и не растаял. На стенах дома были нарисованы картины, изображающие людей, одетых в простыни. Я попытался понять смысл в картинах, которые рассказывали какую-то историю, но не смог. Там же было еще несколько картин, нарисованных на деревянных досках. На них тоже были изображены древние люди. На двух или трех — женщина в платке, державшая на руках маленького ребенка.
Я злился, потому что не мог понять, зачем людям нужен такой дом.
Внутри было очень тихо, шум весеннего леса доносился сюда, как комариный звон. Я услышал, как треснул сучок под ногой человека. Человек шел медленно. Это был не Сеня. Я сделал шаг к стене и замер. Шаги были слишком слабыми и вялыми, чтобы принадлежать моим преследователям, но все же в незнакомом месте нужно быть осторожным. Я вытащил до половины нож…
Темная согбенная фигура с палкой появилась в дверном проеме. Сразу было ясно, что это старый человек.
Я не стал окликать его. Пускай делает что хочет. А то еще испугается.
Старик прошел в центр зала и остановился, словно в нерешительности.
Лица его мне было не видно, потому что его черная ветхая одежда заканчивалась наверху капюшоном, в котором оно пряталось. Лишь серая борода висела, не касаясь впалой груди.
Глядя на картину, изображавшую женщину с ребенком, он принялся невнятно и быстро бормотать. Я различал отдельные слова, но не мог понять общего смысла его монолога. Старик говорил и говорил… и тут снаружи раздался детский крик:
— Тим, где ты? Дядя Ланселот…
Я невольно пошевелился, и старик резко обернулся ко мне.
Я видел, что он испугался, — он был такой слабый и старый.
