Позже понял, что паренек настоящей бродяжной масти. Дипломат, мать его! Пока ужинали, к нему кто только не приходил. Положенец города, и тот появился, но к нему он лично пошел, видимо, шепотками на ухо не отделаешься.
Оказалось, что Мераби уже выставил на адресе наблюдение, и нам теперь нужды париться самим нет, а можно отдыхать с дороги по-человечески. Паренек предложил мне еще: мол, давай, пацаны мои сами его заделают, но я отбил все эти претензии сразу.
«Шустрый паренек, — думаю. — Не воровская ли это прокладка?» А сам шепнул ему, что личное здесь и работа непростая — старшие братья о несчастном случае просили.
Тот понятливо поморгал и рассказал, что пересекался раз с Птахиным в ночном клубе «Чердак», и проговорился тот, что садил в ментовскую бытность езидского вора.
— Открытым текстом?
— Он не бздлявый, — ответил Мераби, и я почувствовал уважение в нем. — По-армянски базарит. Я его попробовал подгрузить: мол, вскрылся в лагере тот вор, а он посмеялся лишь и говорит: «Не ври, на воле помер, а наши с ним вопросы отрегулированы при личной встрече еще до смерти».
«Серьезная рыба мой свинорылый, — думаю. — Не удивлюсь, что готов он к встрече. Дальше посмотрим…»
Отночевали. Спозаранку выскочили на место. Втроем. Мераб лишь задач с утра понаставил, и поехали.
Говорили с наблюдателями по сотовому на громкой связи.
— Нэ выходыл еще, — сообщила трубка.
— Спать давно лег?
— Дамой в дэсять зашел. С парнягой каким-то. Машына пад акном стаит.
«Машина — не показатель», — думаю, и вентилятор канский вспоминаю.
— Ну что, Мераби, — говорю. — Все мое — твое, а долю в случае удачи ты честно заработал.
— Не в доле дело, — смеется Мерабчик. — Мне самому перец этот покоя не дает, мы, воры же, как инопланетяне — редкий вид, а этот гад на нашенских охотился, и удачливо.
— Вором себя знаешь? — интересуюсь тихонько.
— Без пяти минут.
Сразу ясно стало отношение старших к пацану. Воровской масти не спрячешь. Кругом-бегом у него все вери-велл. Бродяжной характер — везде свой.
— Мне про тебя «Сам» многое говорил, когда я у него в последний раз был, — шепчет пацанчик. — Иркутск для тебя теперь — дом родной. Он рассказывал, как ты хозяйствовать можешь. Не все же время, Роин, с налетов жить, можно и остепениться уже.
— Пробовал бизнес делать, — шепчу. — Не идет чего-то.
— В Иркутске пойдет, — смеется Мераб. — Я лесопереработку сейчас ставлю, решишься — в полной доле будешь. Деньги воровские. На любой проект хватит…
— Вышел, — тявкает трубка.
Повернулись.
— Он, — только и выдохнул Леваша.
Думал я, быстрее мы с ребятами соберемся, а у новой компании дел оказалось немерено. У Ани отчеты, а Лысый периметр нового дома закрывает. Пока осень стоит, нужно заканчивать, чтобы тепло на зиму сохранить. Все мечтает о мастерской. Картины писать хочет.
Рассказывает:
— Потолок стеклянный сделаю, как у Репина. Через пару лет — первая выставка.
Так и подмывало спросить: «Не детского ли творчества?», но посмотрел я на Серегу и понял, что неуместны смешки. Мечты ведь у каждого свои. Подбодрил его немного, мол, срастется наш поход — отстроишь, не напрягаясь, хоть собственную галерею. Лысый из иллюзорного мира своего обратно вылез и в меня глазом уперся. Издевку ищет, а я — сама благожелательность.
Спрашиваю:
— Сколько дней надо работу закончить?
Получается, что два-три, и стартуем.
Аня мне телефоны эмчеэсные дала, и выдали мне там три изолирующих противогаза нового образца. Запасные кассеты. Жилет противогазный мне своими кольцами для активации патронов гранату напомнил. Забавно — простое колечко висит, а опасность в воздухе витает. Не понравились мне, иными словами, противогазы, хотя понятно, что без них ничего не выйдет.
Собирали груз у Анечки в институте. У нее там кандейка на первом этаже. Девчонка славная. Открытая. Глаза нараспашку. Хозяйственная. В кандее бутор лежит на все времена. Альпинистские дела по стенам висят, веревки на особо почетном месте. Пара резиновых лодок с транцем и без. Мотор «Ветерок» новенький стоит. Гидрокостюмы.
Противогазы сюда же разгрузили. Продукты по списку завезли, что Петр указал и Аня скорректировала.
Возим, грузим, а меня все тревога гложет, как там дела в Канске, и гадость всякая в голову лезет.
Ужинали у меня вместе с Лысым.
Жена настряпала всякой всячины. Серега в ударе. Кричит над полными тарелками:
— Не бывает много пирожков с мясом!
— А с капустой? — жена спрашивает.
— И с капустой не бывает…
Вмазали по рюмахе. Сидим, как в старые добрые времена, и разное вспоминаем. Покойничков помянули — друзей, врагов, бывших друзей, кто рядом не удержался и по глупости собственной голову сложил.
На вторую бутылку пельменей наварили. Серега себе не изменяет.
— Не бывает много пельменей! — орет. — С похмелья завтра штук восемьдесят съем, что мне ваши сегодняшние сорок…
Я хохочу, не могу, он всегда такой.
Фотки достали. Двухтысячный год, мы с Лысым «воруем» вагон ничейной слюды. Лагерь наш прямо на рампе около ж/д ветки. Воду привозят раз в сутки — пятьдесят литров. По двадцать пять на брата. Лето, жара.
