Глаза в свете фонарика озорно так сверкают. Я вздохнул лишь и на выход пошел.
«Все тут радуются, — думаю. — А мне до моего счастья сероводородного еще шагать и шагать».
Никогда не привлекали меня шахты да пещеры. Лес, море и все, что на земле, — мое. Подземное царство не про меня. Еще когда про Данилу-мастера сказку читал и камушек его, картинка рисовалась вовсе не радужная. Сидит бедолага в темноте, трудится, а его лишь спрашивают: «А вышел ли камушек, Данила-мастер?» Мне тогда даже на своем диванчике детском воздуха не хватало. А тут понесла вдруг нелегкая к самому центру земли…
«Придется привыкать. Научился же морскую болезнь гасить в самом зародыше? Так и здесь, — смекнул я. — А иначе хоть в изолирующем противогазе под землею ходи, чтобы кислород уж точно был». Рассмешила меня эта мысль лучше некуда. Представил я сочувствующие лица Ани с Серегой и понял, что блажь все это и нужно просто работать над собой.
Сразу силы появились. Навьючился я, что твой ишак, и в черный проем без сомнений занырнул.
Когда допыхтел до места, оказалось, ничего интересного не пропустил.
Лысый как раз на «мясном» крюке из рельсы повис, что твой червяк. Руками схватился и болтается. Анечка веревкой страхует.
— Нормально, — качнулся Серега и спрыгнул на край штольни. — Любого выдержит.
— Я килограмм на сорок тяжелей тебя, — опять забеспокоился я.
— Вот Серегу первого и отправим, — подытожила Анечка. — Пускай пока промежуточные станции бьет.
Выяснилось, что по правилам веревка не может быть длиной более тридцати метров. Здесь сто, так что две станции надо делать.
— Долго это? — Петр спрашивает.
— Как скала, — Анечка говорит.
— А что, не в трещины бьются?
— Трещина не всегда на месте, так что лучше уж сразу в стенку. Вдруг второй раз нырять придется, а станции уже стоят.
Внятный аргумент.
Петр уселся метрах в пяти от края, рядом со мной, за возней наблюдать. Крутили они там что-то, вертели. Надели на Серегу какое-то подобие подгузников с петлями. Бормочут что-то свое, альпинистское.
Наконец все готово. Веревку на рельсе закрепили, и повис Лысый в свободном полете над бездной.
— Пошел, — улыбнулся он, исчезая за краем.
Прождали долго. Даже жрать захотелось. Достал сухарь и давай хрумкать. Съел три штуки, когда Анечка сообщила:
— Все. На месте Серж.
«Серж, — заржал я про себя. — Надо же, какой француз». Следующим пошел Петр. Анечка только поинтересовалась, спускались ли мы когда-нибудь, и, получив четкое «нет», сказала, что времени на полное обучение не остается и спустит она нас вниз как мешки с грузом. Петра она все-таки отправила первым, до ящиков.
Нужно было видеть его несчастное лицо под пластиковой касочкой радостно-желтого цвета и руки, судорожно вцепившиеся в снаряжение.
«Ну вот, — задумался я. — Придется снова с собой бороться». Присмотрелся к Ане. «Специально на закуску меня оставила», — я потащил на край увязанный груз. Решил твердо: улыбаться буду, что бы ни случилось. Улыбаться, и как можно радостней.
Петр уже внизу. Скрылась за краем и большая часть мешков с ящиками. Наступил мой черед. Для начала снова пропал воздух. Незаметно продышался, пока надевал подштанники из ремней. По-ихнему — обвязка.
Анечка помогает. Чувствую я, не просто так она меня с собой оставила. И точно! То ручку подольше задержит, то с застежкой возится как-то неумело.
— Волнуешься? — спрашиваю.
Она на меня удивленно так посмотрела: мол, о чем волноваться, а у самой во взгляде мелькает неуловимое что-то.
Давай меня на веревку насаживать, а моих страхов и нет уже.
Стою на краю. Спрашиваю:
— Целоваться будем?
Сколько раз себя после ругал, дурака. Что за натура такая? Не удержался.
А девчонка рукой по щеке проводит ласково и отвечает:
— Внизу посмотрим.
Вот с таким чувством и убыл я в жирную черноту провала. Опускала меня Анечка плавно. Сам я лишь переживал, насколько мужественно выгляжу, когда за край пошел. Думаю и злюсь на себя: «Кто о чем, а вшивый — о бане! Не надо было тебе, дурню, интригу с девчонкой разыгрывать. Любила бы своего чеха неразделенно, а ты со своими психологическими экспериментами — здрасте…» Сильно я на себя рассердился и, когда на промежуточную станцию прибыл, забыл, как на другую веревку перестегиваться. Только тут меня страх стал брать, как понял я, что подо мною семьдесят метров отвесной скалы и помочь некому.
Инструкций Анечкиных я со своими играми и не помню совсем. Говорила же она мне, что делать, а я только: «Да, да. Ага», а сам прикосновения ее ловлю да к дыханию прислушиваюсь.
Скала влажная. Течет водичка с поверхности вниз. Фонарик скупо так светит, а я карабины на обвязке рассматриваю и сообразить пытаюсь, что в первую очередь перестегивать…
А задачка наша теперь усложняется. Любая ситуация всегда как палка — о двух концах.
Заморенок когда беседу c Козлякиным пересказывал, я все сообразить пытался.
