— Было. Не хочу вспоминать. Сейчас вот только он остался, — на Левашу показываю. — Он да деваха одна…
Короче говоря, после этого базара ближе мы с Юркой стали. От него и так душевное тепло идет, как от печки, а после, как понял я их отношения с Козлякиным, невольно позавидовал. Такого друга, как Замора, иметь — спина всегда прикрыта. Не продаст.
— А он к тебе как относится? — интересуюсь.
— Терпит, но, по-моему, просто боится. Ловушки всякие мастырит. Я тоже. Чтобы не думал он, будто я расслабился и отношения своего к нему не поменял.
— Опасно это, — говорю. — А ну как подловит он тебя где? Что делать-то будешь?
— Когда в открытую попрет, я сразу пойму, что нет в нем былого отношения, и руки мои свободны. А к чему ты ведешь, Роин? Сегодня он нам на руку. Будь его воля, пригреб бы он твоего Мишку Птаха давно, да интерес у него имеется какой-то к походу ихнему, и, пока он его не выкрутит, фартовый ваш может безопасно жить. На нас у него тоже надежа есть какая-то. То, что он Леванчику концерт показал, говорит только об одном — сдерживает он просто суету нашу. Мол, не суйтесь пока, и будет все о, кей. Так что порядок, да и списать на него можно, что мы тут намутим. Его-то слава впереди бежит.
— А что он Левану показал?
— Старый фокус. Он его «тени из стен» называет.
— Тэни, б… — неожиданно ожил Леваша. — Прыкынь, Роин, сыдышь себе, хаваешь, а тут из стэны руки на тэбя тянутся, патом ыще одна, и ыще. Первый растворяется, а тут ыще лэзут…
— А ты?
Леванчик лишь рукой махнул.
— А что он? — продолжил Юрка. — Давай со стенкой воевать. Пока успокаивал его, все и закончилось. Не туда ломиться надо было, Леваша.
Молчит баранчик мой, руки лишь сцепил, аж костяшки белеют.
— Ну и куда же ломиться, если снова увидим? — спрашиваю.
— А за стенку, от которой тени идут. Тень есть — значит, Вовка за ней, а уж как он это делает — не знаю. Я и сам-то впервые этот фокус увидал.
— Страшно?
— Бывало и страшней, а от теней этих какой страх? Так, мелькание для впечатлительных. Выключил свет, и нет их, — закончил историю Заморенок.
Судя по Левашиному взгляду, сильно задели его Юркины слова, но все правильно, и старший здесь — Заморенок. К тому же, повторюсь, сомневаться в себе он ни разу еще не заставил.
Пока судили да рядили, совсем уходить собрались, но Юрка решил сгонять на другую сторону бункера своего.
Вернулся быстро.
— Только что проснулись, — говорит, — жратву готовят. Потерпишь, Роин, еще немного без благоустройства? Сегодня их упускать нельзя.
— Мне что? — отвечаю. — Нет вопросов. Отмываться и кайфовать после будем. Вон грузинский князь и тот не плачет.
На Леванчика киваю. Юрка понятливо слушает. Сообразил, что базар этот для товарища моего. Мол, сколько надо будем ждать, лежать, ползти, не есть, сидеть без света, не двигаться, не жрать да спать абы как.
Жизнь, братва, — школа, проблемы — университет, а лагерь — академия. Не сам я такой умный — воровская выучка, а Леванчик сейчас как раз в университетские стены попал.
Про себя прикинул, что неплохо бы в спокойствии пару часиков откочумать, а то и все десять, но понимаю, что пробивает меня Замора, — не потерян ли бродяжный характер? Не поведусь ли я на отдых в ущерб делу? А вдруг желания скотские сильней окажутся? «Не дождешься моей слабости, браток», — злюсь, но виду не подаю.
А он мне моргает вдруг понимающе: мол, правильно, держи марку, и снова чую, что с непростым парнем меня урка свел.
Оставил Заморенок нас одних на своей верхотуре.
Сначала на стороне ихнего лагеря торчал, а как пошли, к нам перебежал.
— Вниз пошел, — говорит. — Ты, Роин, давай в нору и на канат. Только тихо. Думаю, и сегодня они без света пойдут. Петруха на такие фокусы мастер не хуже Козлякина. По памяти гуляет. Камнем вот так стукну, — цыкнул пару раз по стенке Юрка, — значит, на хвосте я. Как услышишь, канат поднимай. Спустишь, когда еще раз стукну. Леваша пускай лагерь смотрит. Не проспите только, может, движуха какая будет.
Прыг на веревку, и будто не было его.
Связь нашу с внешним миром, как сказали, наверх я затянул и в нору полез. Интересно глянуть, как они по рудничному двору пойдут. Лежу себе, и кажется, что слишком уж долго фонарики не появляются, а тут вдруг «цык, цык» — прямо подо мной.
Ну, Замора — красавчик, упал-таки на хвост ребяткам. А темень — глаз коли. «Как же они без света ходят? Ну ладно, Козлякин — сумасшедший, Петр, ихний проводник, по памяти, а Замора?» — думаю и понимаю, что не нравится мне здесь все.
Расскажи кто месяц назад, что по норам нырять буду и жить как бомж — в рожу бы плюнул, а тут, гляди, сам уже в темноте на стены не напарываюсь. Освоился. Иной раз, конечно, шпионский фонарик зажгу, но что-то мне свет начинает мешать. Долго к сумраку потом привыкаю.
Перешел я на рудничный двор. Слышу, Леванчик шуршит.
— Как дела, брателла? — интересуюсь.
— Эти двое на мэсте, — шепчет. — Лишаков никакых.
— Ну и отлично.
— Как думаэшь, Роин, — Леванчик спрашивает, — долго мы здэсь провозымся?
