— Тут проще. Калибр стрелкового оружия США сейчас переведен, для удобства, на метрическую систему, на миллиметры. А раньше все измерялось в дюймах, но это крупная мера — более двух сантиметров… Поэтому калибр выражали в десятых долях «линии». А «линия» — это одна десятая дюйма. Помнишь знаменитую русскую винтовку системы Мосина, «трехлинейку»?
— Конечно, — кивнул головой лейтенант. — Винтовка системы капитана Мосина калибра семь целых шестьдесят две сотых миллиметра. Когда в армии служил, нам начальник службы арттехвооружения лекцию проводил по истории отечественного оружия. Очень, скажу я тебе, интересная лекция была!
— Вот видишь. Теперь-то тебе понятно, откуда произошло слово «трехлинейка»?
— Понял. Выходит, эта самая «линия» равна, равна… — зашевелил губами при подсчете участковый. — Одна «линия» — это две целых пятьдесят четыре сотых миллиметра. Так?
— Правильно, — подтвердил Волков. — Вот и получается, что двадцатый калибр в США соответствует нашей «мелкашке» — пять и шесть десятых миллиметра. А тридцать восьмой калибр, который фигурирует почти во всех западных детективах, равен девяти миллиметрам, то есть как у нашего пистолета Макарова. Правда, у американских полицейских есть револьверы и гораздо большего калибра — до пятидесятого, то есть двенадцать и семь десятых миллиметра…
Кандычев сделал просвет между большим и указательным пальцами, прикидывая калибр этого полицейского «кольта», и аж присвистнул от удивления:
— Ну ничего себе! Вот это «дурочка»! С такой и на медведя ходить не страшно!
— Да, машинка солидная, — согласился Волков, — ее при стрельбе нужно двумя руками держать. Одной не удержишь.
— Слушай, Олег-батькович, а откуда ты это все…
— Что? — не понял Волков.
— Ну, про оружие, про калибры разные знаешь?
— Справочник такой криминалистический есть. В нем характеристики почти всех видов оружия. Я ведь на третьем курсе юридического учусь.
— То-то и оно… Институт есть институт! — вздохнул Кандычев. — Там тебе и библиотека, и консультации, лекции разные… А я вот, брат, как после армии курсы участковых закончил, и на этом все — шабаш. Сам чувствую — не хватает, не хватает у меня парой грамотешки… А в нашем-то милицейском деле ой как много знать нужно!
— А что же не поступаешь никуда?
— Поступал уже единова… В прошлом году в высшую школу МВД. Да только сразу на сочинении и срезался! — почесал затылок Петр. — Через месяц на второй заход поеду… Учительница тут одна меня помаленьку натаскивает, так что мой шанс повышается… Диктанты заставляет писать, представляешь? Смех ведь!..
— Ну, значит, наверняка поступишь! — подбодрил его Олег.
— Э-э, брат, однако заболтались мы тут с тобой! — спохватился вдруг участковый. — Пойдем-ка двор старухи Анкудиновой глянем.
— Идем, — согласился Волков. — Только давай сначала ГОСТы на консервных банках сфотографируем. Потом я размножу для розыскных нарядов. И еще, я хотел бы по одной этикетке с банок и шоколада с собой взять. Продавщица возражать не будет?
— Бери. С Аннушкой я договорюсь.
Дом Анкудиновой оказался построенным по-кержацки — с многочисленными надворными клетями, загонами для скота, сеновалом. Двор был под одной крышей с домом, чтобы в лютые морозы зверье не добралось до скотины и птицы. Доски настила во дворе истлели от времени, превратились в рыжую комковатую труху, на которой угрюмо торчали заросли дикой конопли и сухого прошлогоднего репейника.
Еще не входя на крыльцо, Волков заметил на слое пыли, покрывавшем его доски, отпечатки подошв резиновых сапог, а рядом другие — нечеткие, поменьше размером.
— Надо бы сфотографировать! — предложил Олег Кандычеву.
— Этим пусть эксперт занимается или следователь. У меня вспышки нет. Следов-то у нас, брат, целый альбом отснять можно, а толку что? Мне главное поймать этих бандюг, а уж фотографировать потом охотники найдутся…
Посередине избы могучим утесом возвышалась русская печь. На ее лежанке без всякого труда разместилось бы целое отделение.
Возле шестка, словно в ожидании хозяйки, рядком стояли ухваты, сковородник и длинная кованая кочерга.
Из угла комнаты на вошедших строго глянули лики святых. Перед иконами на полочке стояли граненая рюмка и тарелка с крупной комковой солью. Ниже, на цепочке, висела лампадка, позеленевшая от времени.
— Соль-то зачем? — опросил Волков лейтенанта, кивнув в сторону образов.
— А шут его знает. Тут у нас место глухое, вся вера поперепуталась — и христианская, и языческая. Думаю так: в старину с солью у хантов и манси туго было. За фунт соли пять соболиных шкурок купцам платили, а то и больше… Вот, наверное, и пошел обычай русских богов солью и водкой задабривать… Ээ-э! Глянь-ка, Олег, — тронул он Волкова за руку, — вот где они, голубчики-грабители, часа лихого дожидались!
У окна, подле широкой, выкрашенной почему-то в бледно-голубой цвет, лавки, валялось несколько окурков, горелые спички и пустая пачка из-под папирос «Байкал».
