— До свиданья, Федор! Судьба даст — свидимся! — крикнул Волков в окно и отпустил сцепление…
Могучая машина резко рванула с места, подпрыгнула, перескакивая через лежащую лесину и, преодолев небольшой подъемчик, вынеслась на дорогу.
Ехали молча…
Рыбаков, прищурившись, глядел через лобовое стекло на набегавшую дорогу, покачиваясь корпусом, когда колеса грузовика попадали на выбоины.
Волков, чуть подавшись к рулю, сосредоточенный и строгий.
О чем они думали в эти минуты?
Наверное, о разном…
Дорога стремительно уходила под колеса, приближая для одного бесславный тупик и обещая второму еще много таких дорог. Трудных, но нужных людям.
Дорог, в которые его позовут долг и любовь к ним.
Характерно, что бандит, убивший двадцать человек, растлитель малолетних, последний зверюга, отсиживает такой же срок, какой, допустим, слесарь-сборщик, однажды сказавший, что «студебеккер» — отличная машина. «Восхваление иностранной техники!» — значит, враг народа, значит, политический.
_______________
Один дух железную дорогу всю спустил налево — двадцать пять лет получил, другой трансформаторной ленты украл — столько же: хищение соцсобственности — одинаково. Тогда многие сидели за трансформаторную ленту, она хорошо шла на подошвы ботинок. За две машины картошки, как и за два присвоенных миллиона — двадцать пять.
Кто троих убил, ходит посмеивается: а мне десять дали.
Срок у него минимальный — четыре месяца. В шахту идти — «не пойду». Кум рядом смекает: «Ага, антисоветский саботаж — пятьдесят восьмая, пункт четырнадцатый — десять лет».
Заключенный лагеря — участник революции и гражданской войны, два ордена Красного Знамени, обращается к начальнику лагеря: «Понимаешь ты или нет, что я Советскую власть строил?!» Тот все понимает.
На одном заводе еще недавно работал художником человек. Теперь он на пенсии. Немцы с него в концлагере сняли скальп. И он хорошо помнит того немецкого профессора, который возглавлял лабораторию. В плену у немцев он был четыре года. Последующие десять он находился в нашем лагере за то, что находился в немецком. Всего четырнадцать. У него есть парик, наколка и некоторые впечатления для сравнения.
Люди выходили из трюма корабля, стоящего на причале, бесконечной длинной лентой. Голова колонны уже приближалась к сопке, а хвост все никак не показывался из трюма. Тысячи, много тысяч людей. Казалось, они идут с морского дна через корабль, который служит воротами.
У трапа стоял начальник конвоя и бил большим деревянным молотком по спине каждого сходящего с трапа на землю: р-раз! два! Он считал до четырех, конвоир отмечал четверки на учетной доске. И тут, как ударил очередного и замахнулся на следующего, этот следующий вдруг так на него посмотрел, таким жгучим и пронзительным взглядом, что опустилась рука начальника конвоя, содрогнулся он от страшной, почти физической силы этого взгляда и ничего уже понять не мог.
А люди шли мимо, шли и шли. Их надо было пересчитать, перед тем как убить, перед тем как прекратить вообще всякий счет их здоровью, состоянию духа, жизням, перед тем как набить их трупами рвы, где их никто и никогда больше не сочтет, — и для удобства в счете, чтоб не сбиться, требовалось ударять по спине: р-раз! два! три! четыре! — отметка сделана, следующий!
— Врагов народа из-под охраны сдал.
— Врагов народа под охрану принял.
Охранники на вышках — зеки, все начальство лагерное — зеки, сам начальник лагеря — зек. На три лагеря один оперуполномоченный — не зек, остальные — все зеки. Сами сидят, сами себя и охраняют.
Знаменитая четверка — Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин — вытатуирована во всю грудь. На зоне старый вор спросит: «Ты что, в партию вступил?»
А портреты — дело такое: попал под трибунал, стрелять нельзя. В приговоре объявляется: свой, но оказался под влиянием враждебных элементов, следует срок, а не расстрел.
Расскажет все это вору, как портреты его спасли. А вор ему возразит: «Стреляют-то не в грудь, а в голову, ты бы еще на лбу их вытатуировал».
Стреляют не просто в голову, стреляют в затылок, однако спасли портреты — факт.
Для примера. В шахте килограмм хлеба в день. Забойщику — кило двести. «Поверхностным» рабочим — 750, на лесоповале — 800 граммов. Вальщикам килограмм. В каменоломнях и шпалорезах — 800 граммов. Тюрьма следственная — 450. Пересыльная тюрьма — 550. Закрытая тюрьма — 600. Изолятор — 300 граммов, на четвертые сутки горячая пища. Городской лагерь — 650.
Кроме хлеба — турнепс, жмых, соя, рыба низших категорий. Варили с чешуей, с кишками. Картошка шла нечищеная.
