На работу воры выходили, но сидели у костра, а бригадир им полешки подкладывал и чай подавал. Если в бригаде воры, бригада чувствует себя совсем по-другому. И палка не у бригадира, палка лежит возле них. Бригадир драться ею не смеет. Мужики жаловаться бегут на своего бригадира не куму, как теперь, а ворам. А те ласково ему: «Миленький, ты чего? Али повязку надеть хочешь, али чекистам в помощники затесался?» Один раз предупредили, второй раз говорить уже не станут — исполнителя пошлют.
Воровская юрта открыта для всех — пожалуйста. Почему все ворами не становились — вопрос. Их закон строг; если сходка постановила: идти и убивать тебе — значит, иди и убей. Не каждый мог. Правильно, каждому свое. В рабском мире — рабский человек, хочешь быть рабом, нравится если — будь.
Выйти можно. Достаточно на собрании объявить: воры, я завязал. Ну что же, завязал и завязал, тем более если человек освобождается. Тогда соберут денег в дорожку, одежду: «На, носи, новую жизнь начинай». Но если опять попал на зону, то уж на общих основаниях, сходка назад не примет.
Если не прирежут за неуплату карточного долга или еще за какую-нибудь провинность, назад примут только за большую заслугу. Могут приказать принести голову такого-то. «А-а, принес, теперь садись с нами чай пить. Теперь ты наш». Наливают ему, усаживают получше.
На одной пересылке вышел сука вперед и говорит собравшимся ворам: «Хочу попробовать воровской крови». В руках два ножа. Первого он зарезал. Зарезал и второго, третьего. Четвертый зарезал его.
Гитара в руках. Петля на шее. Поет в воровской юрте. Классно поет. Несколько часов. «Ну все, иди, — говорят ему, наслушавшись. — Сегодня ты не умрешь. Приходи завтра». Приходит на следующий день. «Сегодня не умрешь», — опять объявляют ему.
Так певец ходил и пел много дней подряд, пока сам не удавился.
Бригада воров вышла на работу. Свалили дерево, сложили из него костер — метра три, расселись сами вокруг него и греются, не работают. Охрана не знает, что с ними делать. Стрелять — далеко, не видно в кого. Орать толку не будет. В оцепление с оружием не войдешь — отнимут оружие, да и самого кончат.
Начальник лагеря подошел все-таки. «Сидим, братцы?» — «Ага, начальник». — «Неплохо бы и поработать, — сказал и выразительно посмотрел на лопаты. — Землю покопать». — «А ты вырой себе могилу, мы тебя быстро закопаем». — «Я знаю, что вы, будь ваша воля, меня бы заживо съели». — «А будь ваша, вы бы нас расстреляли». — «Тоже верно, расстрелял бы. Но раз нет ни вашей воли, ни моей, так и будем жить».
На вид старикашка — лицо старое, а мышцы крепкие, и мужик еще молодой. Подошел к конвоиру, тот у костра грелся, и попросил прикурить. Конвоиру вставать за головешкой лень, в тулуп уткнулся и сидит. «Сам, говорит, — подойди». Человек шагнул к костру, головню взял и конвоиру в морду. Конвоир опрокинулся, перебултыхнулся на спину и винтовку выронил. Человек винтовку подхватил и направил на остальных троих, которые сидели по углам ямины, потребовал бросить винтовки. Подозвал молодого паренька и сказал ему вытащить затворы. С пареньком и ушли вдвоем, никто больше не пошел. Так их нигде и не видели.
А то положат на вахте труп беглеца, забитого в тайге прикладами ведь специально на себе приволокут. Смотрите и делайте выводы. Бригада мимо на работу идет.
Идет и под оркестр. Если передовая бригада или день передовой, ударный. Вместо синего трупа — трубачи и барабанщики. Дуют и лупят вдохновляющие на подвиг марши.
