(41)Земля, – к земле навеки я прирос,Вода, – я лью потоки горьких слез.Следующий сонет подхватывает мысль:
(42)Другие две основы мирозданья –Огонь и воздух – более легки…И значит, что у влюбленного есть кого послать в полет: «дыханье мысли и огонь желанья», как верные гонцы, смогут достичь цели и вернуться назад с желаемой вестью – «что друг здоров и помнит обо мне».
Еще один пример последовательной пары – сонеты 50 и 51 – о коне, который не торопится вперед, словно зная, что каждый его шаг уносит хозяина все дальше от предмета его любви:
(50)Усталый конь, забыв былую прыть,Едва трусит лениво подо мной, –Как будто знает: незачем спешитьТому, кто разлучен с душой родной.Второй сонет естественно продолжает рассказ:
(51)Так я оправдывал несносный нравУпрямого, ленивого коня,Который был в своем упрямстве прав,Когда в изгнанье шагом вез меня.Когда читаешь «Сонеты» медленно и подряд, поневоле проникаешься впечатлением, что они и писались сериями: автор брал какую-то тему или концепт и разрабатывал (расписывал) ее в двух, трех или более сонетах.
Так, например, разговор с конем является традиционным поэтическим приемом, восходящим к народной поэзии, он встречается в касыдах бедуинов, в русских былинах и так далее. Не пренебрегали им, как мы видим, и поэты Возрождения. Концепт сей благополучно дожил до XX века. У Фроста в знаменитом стихотворении «Остановившись в лесу в снежных сумерках» (“Stopping by woods…”) встречаем такого же строптивого коня, только не замедляющего шаг, а, наоборот, торопящего своего хозяина: …
Мой конь, заминкой удивлен,Как будто стряхивая сон,Глядит: ни дома, ни огня,Снег и метель со всех сторон.В дорогу он зовет меня,Торопит, бубенцом звеня.В ответ лишь ветра шепотокДа мягких хлопьев толкотня…[37]В рассмотренных выше сонетах 25 и 26 мотив письма-гонца или ходатая – тоже, конечно, не собственное изобретение автора, а традиционный, идущий с античных времен, концепт поэзии. С него начинает Овидий свои «Скорбные элегии»:
Так, без хозяина в путь отправляешься, малый мой свиток…У поэтов Возрождения он встречается постоянно: и до Шекспира, и после. Например, у Пьера Ронсара в сонете «Ступай, мое письмо, послушливый ходатай…» из «Сонетов к Елене» с эффектной концовкой:
Исполни долг посла и все поведай ей,Чего я не могу поведать столько дней,Когда, от робости бледнея несуразной,Плутаю в дебрях слов, терзаясь мукой праздной.Все, все ей расскажи! Ты в немоте своейКрасноречивее, чем лепет мой бессвязный[38].Сравните у Шекспира:
Так пусть же книга говорит с тобой.Пускай она, безмолвный мой ходатай,Идет к тебе с признаньем и мольбойИ справедливой требует расплаты.У Джона Донна мотив усложняется, отношения автора с письмом приобретают новую метафизическую глубину; но канва образа та же самая:
Куда, письмо безумное? постой!Ступай в огонь, удела нет иногоДля жалких чад моих, – иль на покой:Из ветоши восстав, истлеешь снова…[39]<p>Подарки и отдарки</p>Английский литературовед Морин Годмен сделал интереснейшее наблюдение[40]. В знаменитом сонете 73:
То время года видишь ты во мне,Когда один-другой багряный листОт холода трепещет в вышине –На хорах, где умолк веселый свист, –английское слово quires в четвертой строке можно понимать не двояко, а трояко. За значением «хоры» (современное написание: quoirs), которое можно понимать как 1) «группа певцов» и как 2) «балконы в церкви, где помещаются певчие», просматривается еще одно значение: 3) quire – не сброшюрованная тетрадь из нескольких (обычно из четырех) согнутых пополам листов.
То есть, птичье пение могло умолкнуть не только на хорах разрушенных церквей, но и в тетради поэта, которая отныне лежит брошенная, в запустении:
