Bare ruin’d quiers, where late the sweat birds sang.Годмен предположил, что Шекспир имел обыкновение записывать сонеты в таких тетрадях и посылать их своему другу порциями по несколько штук, до шести или восьми за один раз. Такой порцией он считает, например, сонеты от 73 до 77-го. Критик обращает особое внимание на сонет 77. Комментаторы со времен Э. Мэлоуна объясняют, что в этом сонете речь идет о подаренной книге для записей, причем подарок сопровождался этими стихами. Посмотрим на последние шесть строк этого сонета. В данном случае перевод Маршака не годится, нужно обратиться к английскому оригиналу:
Look what thy memory cannot contain,Commit to these waste blanks, and thou shalt findThose children nursed, delivered from thy brain,To take a new acquaintance of thy mind. These offices, so oft as thou wilt look, Shall profit thee and much enrich thy book.Подстрочник:
То, что твоя память не сможет удержать,Доверь этим пустым страницам, и ты увидишь,Как эти дети, зачатые и взлелеянные в твоем мозгу,Словно бы заново познакомятся с тобой.Такие занятия, коли ты будешь в них упражняться,Принесут тебе пользу и обогатят эту книгу.Вполне естественным представляется мысль, что Шекспир не прилагал посвящение к подарку, а вписал в подарок свой сонет, приглашая друга продолжить подаренную ему книгу (или, допустим, тетрадь). Такого рода подарки и обмены были обычны в XVI веке. Иногда поэты сочиняли стихи коллективно, один – первую строфу, другой вторую и так далее. Таково, например, послание к двум неизвестным дамам, написанное Джоном Донном со своим другом Генри Гудьером alternis vicibus[41]. Эта забава родилась еще в античные времена, как показывает следующее стихотворение Катулла:
Друг Лициний! Вчера, в часы досуга,Мы табличками долго забавлялись.Превосходно и весело играли.Мы писали стихи поочередно.Подбирали размеры и меняли.Пили, шуткой на шутку отвечали.И ушел я, твоим, Лициний, блескомИ твоим остроумием зажженный.И еда не могла меня утешить,Глаз бессонных в дремоте не смыкал я,Словно пьяный, ворочался в постели,Поджидая желанного рассвета…[42]Эти строки Катулла примечательны как пример поэзии дружества, которая по интенсивности чувства не уступает поэзии любовной; по крайней мере, восторги, угрозы и проклятия Лесбии, равно как и своим друзьям Лицинию, Фурию и Аврелию, поэт расточает с одинаковым пылом. Эта античная традиция ощущается в сонетах Шекспира.
До нынешней поры дожила традиция альбомов со стихами, куда друзья хозяйки альбома (или хозяина) вписывают свои или чужие стихи и афоризмы. Мне хотелось бы напомнить о так называемом Девонширском манускрипте – альбоме для стихов, обращавшимся в кружке друзей королевы Анны Болейн. Он принадлежал двум юным фрейлинам – Мэри Ричмонд, дочери герцога Норфолкского, и Маргарите Дуглас, племяннице короля. В этом альбоме оставили свои записи многие придворные поэты, в том числе влюбленный в леди Болейн молодой Томас Уайет.
На страницах альбома встречаются и пометки самой королевы, подписанные именем Анна в его короткой форме (An), одна из которых останавливает внимание – короткая бессмысленная песенка, последняя строка которой читается:
I ama yowres an –то есть «Я – ваша. Эн». Эта строчка обретает смысл, если сопоставить ее с сонетом Томаса Уайета («В те дни, когда радость правила моей ладьей»), записанным на другой странице того же альбома. Сонет заканчивается таким трехстишьем:
Недаром в книжице моейТак записала госпожа:«Я – ваша до скончанья дней».По-английски здесь те же самые слова и даже буквы: I am yowres. Разве мы не вправе увидеть тут вопрос и ответ, тайный знак, который сердце оставляет сердцу так, чтобы чужие не углядели, чтобы поняли только свои – те, кто способен понимать переклички и намеки. Для живущих в «золотой клетке» королевского двора такая предосторожность была вовсе не лишней, что доказывает дальнейшая судьба альбома и почти всех связанных с ним персонажей.
