В глазах Тарасова рябит праздничный город. В ушах гудит виолончель. Арчибальд расстегивает ему куртку и смотрит грудь. На груди – пятна. Арчибальд застегивает куртку.
Арчибальд(Оле, шепотом). По-моему, у него сыпной тиф.
Арчибальд подносит к губам Тарасова кружку, Тарасов отводит ее вялой рукой и с отвращением отворачивается.
Оля(кучеру). Поезжайте. Скорей!
Кучер. Куда?
Оля. В городскую больницу.
Кучер отпускает тормоз и стегает лошадей. Конка дергается, едет. На крыше едущей конки играет солист на виолончели. Качается. С недоумением оглядывается, но продолжает играть. Тарасов лежит на койке в сыпнотифозном отделении городской больницы и бредит. Несется время. Бред Тарасова. Это какие-то пересекающиеся плоскости, острые углы, дисгармоничная симфоническая музыка, плакатные – непомерно грандиозные – фигуры матросов, красногвардейцев, прищуренный глаз огромного Ленина. Какие-то скалистые горы. Этот бред – впечатления «Изо», Первого мая. Кубизм сыпнотифозного бреда. Тарасову кажется, что он по острым уступам ползет вместе с Олей на какие-то очень трудные горы. Горы так велики, что по сравнению с ними Тарасов и Оля – меньше мух. Тарасов и Оля маленькие, как точки. Они преодолевают невероятные трудности, срываются в пропасть. Бегут среди углов и пересеченья плоскостей. Им надо бежать. Тарасов сжимает в руках Олину руку. И музыка, музыка…
Тарасов на одну минуту приходит в себя, открывает глаза. Он видит сыпнотифозное отделение больницы, видит стонущих и мучащихся в бреду больных; видит Олю и маму, которые туманно и грустно стоят возле его койки; он держит Олину руку, но ничего не понимает и никого не узнает. Снова теряет сознание.
Оля и мать возле его койки. Смотрят на него сквозь слезы. Подходят доктор и сестра.
Мать. Плох?
Сестра. Очень.
Доктор. Физиологический раствор.
Мать обнимает Олю. По щеке матери ползет слеза. Бред Тарасова продолжается.
Та же палата для сыпнотифозных. Тарасов после кризиса. Выздоравливает. Он сидит в серой бязевой рубахе на койке. Худая белая шея. Наголо бритая голова. Острые колени подняты. Положив на них тетрадь, Тарасов пишет. Входит няня. Это простая пожилая добрая баба с сердитым лицом. Тарасов прячет тетрадь под подушку.
Няня. Тебе кто позволил садиться? Тебе кто позволил писать? Ложись сейчас же.
Тарасов. Тетя Дуся, ей-богу, я здоров как бык.
Няня. Ложись, слышишь!
Тарасов(умоляюще). Тетя Дуся!
Няня(строго). Ну!
Тарасов ложится. Рассматривает свои тонкие руки с длинными пальцами.
Тарасов. Тетя Дуся, я сильно страшный?
Няня. Обыкновенный. (Подает Тарасову узелок.)
Тарасов. Кто принес? (Разворачивает и с жадностью ест хлеб и колбасу.) Ух ты! Папиросы! Кто принес?
Няня. Ольга твоя принесла.
Тарасов. Почему она моя? Ничего подобного. Такая же моя, как и твоя.
Няня. Ври.
