Поэт полностью

Мать бросается к Тарасову, обнимает его и целует. Орловский деликатно отворачивается к окну и смотрит на рейд, где стоят несколько французских броненосцев, и на бульвар, вдоль которого идет часть союзных оккупационных войск. Черные сенегальцы, с глазами белыми, как облупленные крутые яйца; едут высокие двуколки, запряженные верблюдами; зуавы; британская морская пехота.

Орловский(оборачиваясь). Ну, здравствуй, Коля.

Тарасов(нерешительно). Здравствуй, Сережа.

Рукопожатие.

Орловский. Ты что, сыпняком болел?

Тарасов. Да. Чуть не умер.

Орловский. Что ты говоришь! Теперь тебе надо хорошо питаться. Аппетит есть?

Тарасов. Ого!

Орловский. Екатерина Васильевна, вы ему побольше какао давайте.

Мать. Да уж вы мне его только отпустите. А уж я… Колечка, вот Сергей…

Орловский. Константинович.

Мать. Сергей Константинович ручается за тебя перед полковником Селивановым. Тебя выпускают.

Тарасов(радостно). Ну?

Орловский. Да. Мы тебя выпускаем. Эх, Коля, Коля! Честное слово, я от тебя этого не ожидал. Сочинять – ты меня прости – какие-то плоские агитки, чуть не частушки, водиться со всякой швалью – с матросней и солдатней, бегать по разным этим губкомам, агитпропам… Зачем? Кому нужно? Разве это дело настоящего поэта? Впрочем, не будем об этом больше говорить. Что было, то было. И кончено. Все забыто. Правда? Курить хочешь? (Протягивает сигареты.)

Тарасов(закуривая). Шикарный табак.

Орловский. Я думаю. Египетские, «Абдулла». Сейчас я тебе напишу пропуск, и можешь идти домой. (Идет к столу, пишет.) Над чем работаешь? А я, брат, за это время выпустил в Крыму новую книжку стихов. На чудесном верже. Смотри. (Достает книжку и подает Тарасову.) Эпиграф из «Возмездия» Блока:

Жизнь – без начала и конца.

Нас всех подстерегает случай.

Над нами – сумрак неминучий,

Иль ясность божьего лица.

Тарасов. Мрачно.

Орловский. Но гениально.

Тарасов. А я бы взял дальше из того же «Возмездия». (Читает наизусть.)

Но ты, художник, твердо веруй

В начала и концы. Ты знай,

Где стерегут нас ад и рай.

Тебе дано бесстрастной мерой

Измерить все, что видишь ты.

Твой взгляд – да будет тверд и ясен.

Сотри случайные черты —

И ты увидишь: мир прекрасен.

Орловский. Мир – прекрасен? Нет, это не для моей книги. Помнишь, из «Пляски смерти»:

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века —

Все будет так. Исхода нет.

Юнкер(входит). Господин поручик…

Орловский. Вы видите, я занят.

Юнкер скрывается.

Умрешь – начнешь опять сначала,

И повторится все, как встарь:

Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь.

Тарасов. Мрачно.

Орловский. Но гениально.

Тарасов. Нет, Сережа, это не гениально. Не гениально, потому – неправда.

Живи еще хоть четверть века —

Все будет так. Исхода нет.

Четверть века! Да через четверть века жизнь будет неузнаваема! Мы живем в счастливейшее, изумительнейшее время! Старый мир рушится. Неужели ты не чувствуешь?

Неужели ты не видишь,

Неужели ты не знаешь,

Неужели ты не хочешь

Оглянуться и понять?

Надо смотреть в будущее. А ты смотришь в прошлое. В этом вся штука, Сережа.

Орловский. Ну, это нас заведет слишком далеко. (Протягивает Тарасову бумагу.) Подписывай и можешь идти домой.

Тарасов читает бумагу. Мать и Орловский напряженно всматриваются в лицо Тарасова. Мать – с надеждой, Орловский – подозрительно.

Тарасов. Я это должен подписать?

Орловский. Ну да.

Тарасов. За кого ты меня принимаешь?

Орловский. За Колю Тарасова, способного поэта и крайне легкомысленного человека, который наделал массу глупостей. Надо, Колечка, выкручиваться. Пиши.

Тарасов молча кладет бумагу на стол.

Не хочешь?

Мать. Коля!

Тарасов. Мама, это не ваше дело.

Орловский. А ты знаешь, в чем тебя обвиняют?

Тарасов. Не знаю.

Орловский. В коммунистической пропаганде. Имей в виду, что у меня имеются все твои шедевры. (Достает папку «Дело Тарасова» и показывает черновики, бумаги и общую тетрадь.) Знаешь, что это значит? Это военно-полевой суд и смертная казнь.

Тарасов. Пугаешь?

Орловский. Предупреждаю.