- Вот, к примеру, я, - художник обвёл рукою мастерскую. - Взгляни: здесь и портреты, и пейзажи, и натюрморты. Что-то выставлялось, чему-то ещё предстоит увидеть свет выставки. Это, - он показал на некое подобие "Крика", - да, ты догадался, наверно, - подражание Мунку. Но разумеется, не так явно... Или? Не согласен?.. Ну, возможно, это почти повтор... Ладно, вот ещё "Смятение", - на полотне из верха цветной воронки, выполненной в экспрессивной манере, вырывалась голова девушки, схватившейся за макушку тонкими руками, а из нижней части воронки торчали изящные ножки. Вокруг неё широкими мазками были нарисованы разлетающиеся в стороны молнии. - Или, я думаю переименовать её, - "Возмущение". Тоже в подражание "Крику"... Если переходить от экспрессии к депрессии, то вот... Сплошная машинерия, - взору поэта предстали какие-то механизмы, выполненные в чёрно-серых тонах, среди которых потерялись человеческие фигурки, как будто служащие этим машинам или поглощаемые ими. - Я вдохновлялся здесь творчеством Гигера... Ну ты знаешь фильм "Чужой", хотя мне больше нравится его "Машина рождения"...
- Мне кажется, это ужасно! - не сдержался поэт.
- Мой дорогой друг! - воскликнул художник, даже обрадованный реакцией гостя. - Искусство не должно нравиться или не нравиться. Другой распространённый стереотип о нём - будто искусство должно возвышать мысли и дух, учить, наставлять, в общем, служить добру и справедливости. Нет, нет и нет! Искусство никому ничего не должно, и художник никому ничем не обязан. Как он видит мир, как он воспринимает его, как он хочет донести его до зрителя, как он вызывает у зрителя обратную связь - это всё должно быть свободным, это всё может как одухотворять, радовать, так и огорчать, вгонять в депрессию и ужасать! Не то ли в музыке и поэзии? Разве нет ужасной, зубодробительной, разрывающей все внутренности музыки с отвратительными текстами об убийстве, насилии? Разве нет поэзии, воспевающей то же? Наше современное искусство потому и не понятным остаётся для обывателей, потому что они мыслят устаревшими категориями. Сегодня художник, акционист и тому подобное, может создавать беспредметные полотна, нагромождая круги, треугольники и так далее, может ставить писсуар как объект искусства, закатывать свои испражнения в консервные банки и выставлять их в музее, кусать гостей своей выставки, прибивать свои половые органы к площадной брусчатке... Мир относителен, нет счастья и добра, нет горя и морали. Нет определённости, художник сам ставит границы, сам утверждает ценности!..
- Ну да, ну да, - поэт поморщился. - То есть всё, что выставлено в музее, автоматически становится искусством, а то, что делается на улицах, если это имеет объявленную причину и некое объяснение, превращается в художественную акцию?
- Я думал, ты более продвинут, - художник разочарованно покачал головой. - Но хорошо, может быть, это что-то тебе напомнит...
Он указал на одну из картин, изображавшую, как показалось поэту, супружескую пару за обеденным столом и полыхающие огнём стены.
- Меня эти угловатые фигуры отсылают, пожалуй, к Пикассо и Браку?
Художник повертел ладонью.
- Приблизительно. По крайней мере я старался не вполне копировать кубистов... Я назвал её "За секунду до смерти"... Там взрыв и... Ну ты знаешь масштабную картину Пикассо о бомбардировке испанского города... забыл, как там его...
- Дрезден?
- Испанского!.. Ну ладно... Тьфу... бывает же так, забыл название картины... Ну поищешь в Интернете, если что. А это картина "Старик", автопортрет, можно сказать. Я пытался изобразить себя, каким бы я был в шестьдесят лет.
Поэт вздрогнул. Так точно! Он как-то написал стихотворение на эту тему, упомянув тот же возраст. Правда, он хотел - в подражание Маккартни - написать "шестьдесят четыре", но не стал этого делать:
"Я не представлю себя стариком.
Наверно, я умру молодым.
Потом скажут: он знал, что умрёт,
Переврав слова мои.
Разве я говорил, что хочу,
Ведь разве я мог предсказать?
Просто не может мой ум
Вообразить меня лет в шестьдесят.
Но если я буду жить,
Если пойдёт постепенно процесс,
Я привыкну себя видеть таким,
Какой сейчас есть.
И уже не смогу вообразить,
Каким я был лет сорок назад...
Но вряд ли смогу я забыть,
Как не хотел умирать...".
Поэт взглянул на картину. За сломанным столом на кривом стуле сидел старик, лицо которого действительно смутно напоминало лицо художника. В руках он держал газету, на которой из всех слов была выделена только дата "2050". Весь фон картины был усыпан чёрно-белыми точками с жёлтыми вкраплениями.
- Бабочка-траурница навеяла... как там у Ахматовой: "траурниц брачный полёт"... А, вспомнил! "Герника"... Картина Пикассо.
