Последние дни Ваэль часто вспоминал детство, наверное, поэтому он решил заняться портретом давнего друга, которого не видел вот уже несколько лет. Рисовать он мог и с головы, без натуры, так как обладал неестественно хорошей памятью на лица и часто обращал внимание на малейшие детали внешности.
Так и прошли для Ваэля первые три схода, а это около тридцати дней. Он успел заняться: оружием, походной пищей, веревками, мазями, снадобьями, ядами, бинтами, дымовыми шашками, гарротами, крюками, шипами, ремонтом одежды и уборкой приюта. А также начал рисовать брови, закончив очертания лица и взъерошенные волосы старого друга.
Но главным успехом Ваэль считал то, что смог-таки пролить свет на странное поведение Иедэ.
— Вы уже нашли с ним общий язык? – спросил Дриор, собираясь ко сну.
— Он не из разговорчивых. Возможно, обиделся на меня за что-то. И мне иногда, кажется, будто он ревнует меня к своим обязанностям.
— Вполне может быть. Работа для него как отдушина.
— Отдушина? От чего?
— А ты еще не знаешь? – с искренним удивлением поинтересовался Дриор.
— Я кроме вас двоих ни с кем здесь особо не общаюсь.
— Ну да, совсем забываю, что ты у нас вроде как самостоятельный. А Иедэ, — Дриор с грустью посмотрел на него, формирующего сушенные травы. — Иедэ когда-то попался, во время слежки. Получил по голове, потерял сознание, а покончить с собой это сам знаешь – позор на весь род. Попался он тогда одному неместному ордену, чтущего ветвь порядка и гнев Милроша. Вероятно, жадность в их рядах не порицалась, и они решили запросить за Иедэ выкуп. Ну мы и согласились.
— Вы их не убили?
— Как тогда рассудили я и Тарсар, просто перерезать их было-бы глупо. Тогда никто бы не стал пленить
— Они его пытали?
— Просто издевались. Если честно я не знаю, что конкретно они с ним делали. Спина была исполосована, лицо всё в ссадинах, на пятки он ступать не мог и вообще ни с кем не разговаривал, при чем довольно долгое время. Признаться… — Дриор сделал паузу и взглянул себе на руки.
— Что? – прервал его молчание Ваэль.
— Признаться, я хотел уже проявить милосердие, и…ну ты понял, – на этот раз он взглянул на Ваэля. – Он тогда был очень плох. Твари ему будто душу вытянули и искромсали на части.
При этом воспоминании у Дриора на лице сплелись гримасы гнева и грусти одновременно. Немного погодя его губ коснулась легкая улыбка и он продолжил:
— Но однажды нам из Вемхетена пришла большая партия сушеной пустотной колючки, а там очень долго и нудно отделяются её маленькие зерна. Тарсар распорядился чтобы травой занимались все, у кого нет работы, что большинство восприняло как: «все, у кого нет работы, в приюте лучше не появляйтесь». Один только Иедэ принялся за дело с полной самоотдачей. По большему счету, он собственноручно перебрал всю партию. А затем обратился к Тарсару чтобы тот дал ему еще работы. И вот по сей день Иедэ находит в любом труде — отдушину, и спасение от своих воспоминаний. Это его стимул общаться и жить дальше. По крайней мере, я себе так вижу.
Ваэль посмотрел на Иедэ и сразу понял, о чем говорит Дриор. Он и раньше замечал, как молодой дархши занимается любым поручением; на его лице читается спокойствие и слегка даже радость, но глаза затуманены грустью. Раньше казалось, что от скуки. Оказалось, что от боли.
— Я тебе скажу, что у него к этому дар, – продолжал Дриор. – Если у парня заканчиваются обязанности, то он всегда старается заняться чем-то новым, что-то изобрести, улучшить, разнообразить. Да и беспризорники наши его любят. Найдут на улицах что-то необычное и несут ему, а он им за это рогатки мастерит. Мы для них старшие или
— А за нашу обычную работу он не берется?
— Нет. Мы только раз ему предлагали, но стало ясно что он этого всё еще боится. Вот такая судьба.
— Что с орденом то стало? Тем, что его пытал?
— Ничего. Мы, как и обещали выкупили его и никого не трогали. Правда потом в течении года все четырнадцать покинули наш мир, при чем все от хворей и нелепых происшествий. Видать, плохо молились, – Дриор подмигнул и закутавшись лег спать.
Ваэль еще долго не мог заснуть и наблюдал за Иедэ с интересом путника, наблюдающего за пламенем костра. Столько раз уже его видел и всё равно оставалось место для тайны.
Неизвестно что было раньше: Лумик с Путаной улицы получил кличку Сорока и затем нацепил на магазин вывеску с соответствующей птицей или всё-таки сначала вывеска с сорокой украсила его лавочку, и уже с нее он получил свое легендарное прозвище. А не знает этого никто, потому что лавке его, как и ему самому, уже лет и лет. Хотя сколько именно этих лет, тоже никому неведомо.
