Монархи меж собой нередко брань творят,Военным духом все писатели горят;Коль так, пииты суть те власти остроумны,Что для таких же вин войны́ заводят шумны;Впоследок о царях дают потомки суд,Ту ж с ними честь певцы и жеребий несут.Не всякий славу царь мог в вечность распростерти,Не всякий и пиит был славен с год по смерти,Хоть в жизни принимал от многих плески рук,Как царь, приветства в знак, — из многих пушек звук.Хвал наших в жизнь труба, знакомых нам ватагаРевет, что мы уже бессмертия у прага,Руками что уже касаемся верей.Мы пишем, умерли — верст со сто от дверей.Честь наша после нас подвержена опале,Что больше дней, то мы от храма славы дале;Со мрущей так хвалой сквозь время чуть бредем,Пока в бездонну хлябь забвенья упадем.Вот наше кончится чем в свете стихотворствоПевцы! чем отвратить в потомках к нам презорство:Сатиру ли, наш меч, на них употребитьИли заранее их имном ухлебить?О просвещенные веков грядущих роды,Примите вы мои всемилостиво оды!Не баснословный бред, не обща то дрема,Препоручаю вам — сокровище ума.Я пел; струны мои казались очень звонки;Приятелей моих рассудки сильно тонки.Бывало, как стихи прочту я в их кругу,Свидетель Аполлон, все хвалят, я не лгу.Я в жизни не с одним имел знакомство домом,Где ни обедывал, меня зывали громом;Я прах теперь, моя жива ль то в свете честь;Молю, стихи мои не дайте моли съестьНо до́йдет ли сия к потомкам челобитна,То тайна, никому из смертных неиспытна.Коль стихотворну плоть червь в гробе мог поясть,Диковинка ль стихам от червя же пропасть?То правда, в разные идут они потребы:Их под испод кладут, как в печь сажают хлебы;Купцы, что продают различный смертным злак,Завертывают в них хрен, перец и табак.Идут они в дела, идут и в забобоны,На мерки для портных и войску на патроны;Ребятам на змеи, хлопушки и пыжи,Свечам, окорокам копченым, на брыжи;Плод разума, стихи ко всячине пригодны;Со жребием людей судьбой своею сходны.Всем общ нам к жизни вход; в ней разны тьмы смертей;Стихам в свет путь один; из света — сто путей.Я признаюсь, в стихах я сам жужжу, как муха —Но это моего не оскорбляет уха;Не всякий папою быть может кардинал;Всяк ждет, чтоб на него сей жеребий упалСпроси писца стихов, желает ли он славы, —Смиренный даст ответ: он пишет для забавы,Избыток в том лишь дней препроводить хотя;Он меж парнасских чад невинное дитя;Но загляни сему ты в сердце отрочати —Там на́йдешь: «Я пиит: стихи мои в печати».Но если дело всё в печати состоит,То всякий грамотей вмиг может быть пиит;Поставь слова твои в пристойные шеренги,Поди в печатный дом и заплати там деньги,Там вмиг твой тиснут слог, и выйдет мокрый лист,Ты в ту ж минуту стал сатирщик иль лирист;Пошел в дом с вечною в своем кармане славой;Дерзай, ты деньги дал, ты стихотворец правый.Теперь друзей своих к обеду пригласиИ слог твой по большим боярам разнеси;Блаженства твоего и воссияло время,Смотри, и канул лавр на стихотворче темя.Вот тайна вся стихов: рука да голова,Чернилица, перо, бумага да слова;И диво ль, что у нас пииты столь плодятся,Как от дождя грибы в березнике родятся?Однако мне жалка таких пиит судьба,Что их и слог стоит не долее гриба.Когда же все мы толь недолговечны крайне,Другой какой-нибудь тут должно крыться тайне;Знать, не от рифм одних и точных стоп числаЗависит нашего удача ремесла.Как те, что зрелища в театре представляют,Людьми со стороны лиц скудость добавляют, —Я зрел, толпился в них безграмотный игрок,Но что он значит там? какой его урок?Пусть он в театре был и в платье наряжался,Стоял с копьем в руках и раза с два сражался,С Дмитревским рядом шел; кто ж скажет: он игрец?Он силы действ не знал; так точно и писец:Как путный, на театр он рифменный выходит,Берет перо меж перст и по бумаге водит.«Вот етто, — говорит, — поставил я творог,Так должен уж стоять в другой строке пирог».Прибравши так слова, он мыслит: сделал чудо,Что пред читателя вдруг выставил он блюдо.Со всею худобой нескладицы, бредни́,Слывет он у своей писателем родни;Великий умница и со смеха уморец, —У знатоков прямых он жалкий рифмотворец.Меж ним и игроком в том только разность вся:Тот кликнут в дело был, а этот сам вплелся.Обоим, станется, им быть в театре любо,Тот, милой, спроста рад, наш писарь буй — сугубо.Природа, видит всяк, в дарах к нему скупа;Он мыслит: голова других людей тупа,И, не сошлясь на свет, себя всех выше ставит;Другой кто стань писать, он к буйству злость прибавит,Вдруг вышлет на тебя сто надписей, сатир:Ты смел потрясть его в умах людских кумир.Даст жалом знать, кто он; он колокол зазвонный,Гораций он в Морской и Пиндар в Миллионной;В приказах и в рядах, где Мойка, где Нева,Неугомонная шумит об нем молва;Ходя из дома в дом, он сам ее сугубит;Всем чтет свои стихи, чужих насме́рть не любит.И то сказать: он прав, кому не мил свой труд?Стихи нам вместо чад; мы мозг ломаем тут.Кто знает? может быть, при каждой он страницеПыхтел и мучился, подобно роженице;Так пусть, когда он чад с таким трудом родит,Пусть матерски на них любуется, глядит.Гляди! лишь не кричи: «Мои другой породы!Мои — как ангелы; у всех других — уроды».Коль ты б за ангелов мне их не навязал,Я детушек твоих за обезьян бы взял.В чужих они глазах толико некрасивы,Горбаты, сплющены, и хворы, и паршивы,И живости-то нет, и в каждом три бельма,И мысль-то сви́хнута, и рифма-то хрома.Совсем увечные и гнусные калеки;От совершенства миль на тысячу далеки;Иной бы от людских в подполье крыл их глаз —А ты нарочно их всем су́ешь на показ.«Да как же? — скажешь ты. — Мой люди слог читаютИ хвалят; толку в нем, знать, много обретают».Я, чаю, хаживал ты в театральный дом,Комедиантов в честь слыхал в нем плесков гром;Как скоро князь иль граф ударит там в ладони,То каждый из простых, подобием догони,Без пощаженья рук сугубит общий треск,Хотя не знает сам, чему сей платит плеск.Спроси, зачем он бьет? — ударил, де, вельможа;Толпа твоих чтецов на чернь сию похожа.Какой-то там живет на Мойке меценат,Что пестует твой слог, а ты тому и рад,И думаешь, что в нем неведь какая сдоба,Но истинных красот не знаете вы оба;Не видит проку он, кроме тебя, ни в ком;Причина вся тому, что ты ему знаком.Так с богом успевай, пленяй, брат, пресны души,Бесхитростны сердца, где Мидасовы уши.«Как так,—-ты говоришь, — я шлюсь на словаря,В нем имя ты мое найдешь без фонаря;Смотри-тко, тамо я, как солнышко, блистаю,На самой маковке Парнаса превитаю!»То правда, косна желвь там сделана орлом,Кокушка — лебедем, ворона — соколо́м;Там монастырские запечны лежебокиПожалованы все в искусники глубоки;Коль верить словарю, то сколько есть дворов,Столь много на Руси великих авторо́в;Там подлый наряду с писцом стоит алырщик,Игумен тут с клюкой, тут с мацами батырщик;Здесь дьякон с ладаном, там пономарь с кутьей;С баклагой сбитенщик и водолив с бадьей;А всё-то авторы, всё мужи имениты,Да были до сих пор оплошностью забыты —Теперь свет умному обязан молодцу,Что полну их имен составил памятцу;В дни древни, в старину жил-был, де, царь Ватуто,Он был, да жил, да был, и сказка-то вся туто.Такой-то в эдаком писатель жил году;Ни строчки на своем не издал он роду;При всем том слог имел, поверьте, молодецкий,Знал греческий язык, китайский и турецкий.Тот умных столько-то наткал проповедей,Да их в печати нет. О! был он грамотей.В сем годе цвел Фома, а в эдаком Ерема;Какая же по нем осталася поэма?Слог пылок у сего и разум так летуч,Как молния, в эфир сверкающа из туч.Сей первый издал в свет шутливую пиесу,По точным правилам и хохота по весу.Сей надпись начертал, а этот патерик;В том разума был пуд, а в этом четверик.Тот истину хранил, чтил сердцем добродетель,Друзьям был верный друг и бедным благодетель;В великом теле дух великий же имел,И, видя смерть в глазах, был мужествен и смел.Словарник знает всё, в ком ум глубок, в ком мелок;Рассудков и доброт он верный есть осе́лок.Кто с ним ватажился, был друг ему и брат,Во святцах тот его не меньше, как Сократ.О други, что своим дивитеся работам,Сию вы памятцу читайте по субботам!Когда ж возлюбленный всеросский наш словарьПлох разумов судья, плох наших хвал звонарь:Кто ж будет ценовщик сложений стихотворных,Кто силен различить хорошие от вздорных?Бери сто раз перо и по бумаге мычь,Со всех концев земли к себе идеи кличь,Три лоб свой, пружься, рвись — вмиг скажут наши строки,Лжевдохновенны мы иль истинны пророки.Оставь читателей судьями дум твоих,Есть Аполлоновы наперсники и в них;Им шепчет в уши Феб, чей лучше слог, чей хуже,Кто в Иппокрене пил, кто черпал в мутной луже.Прямой стихов творец и та́инственник музЕсть тот, что в жизнь блюдет с добротами союз,Из сердца истины в других сердца преноситИ никого, чтоб чел стихи его, не просит.Свет знает и без нас, полезно что ему,Где сердце зиждется, где пища есть уму;Пчела не чересчур виется круг навоза,Любимы ей места — нарцисс, пион иль роза.Купцы товар лицеи, не горлом продают,И только лишь в набат, коль нездорово, бьют.1772 (?)
