Помни́лось некогда Сати́ришке — рабу,[1] Наперекоррассудку здраву,Что если он очки и гласную трубуЛюбимца росских муз, поюща богу в славу,Владыкам добрым в честь, тиранам злым в боязнь,Вельможам и судьям за лень и хищность в казнь,Зоиловым пером заденет мимоходом,То дарования, на кои жмурит глаз,Унизит... а себя встаращит на Парнас И сделает с доходом, Не русский пить уж будет квас, —Оршад и лимонад, как барин знатный родом.Что делать? мысль придет и на беду подчас!..Помни́лось... Янька тем и чувствует и дышит, Хоть плохо мастерство,Хоть трусит, думая, что Аполлон услышит,Но шевелится всё корысть и хвастовство, А зависть так и пышет!С такой оравою для сил слепой душиИ в знатном свете — мат, не токмо что в глуши…(Грех и в сатире жив прельщенного Адама.)Впрыгнула сатана, бесенок подстрекнул...Сердчишко вздулося, умишко-скот заснул,И тотчас под свисток (как нека повесть-драма)Пустилась по́ миру в судебник эпиграмма.Дар видит то в очки... о, кража! куча слов!На рифму строк пятьсот, а пять иль шесть стихов!Что мрачно, то свое; что светло, то чужое;Но все натянуто, но всё, как зависть, злое.Обкраден Кантемир, ощипан Буало,Лишь то загажено, что в сих творцах бело,И даже сок стихов, воспетых той трубою,Котора зависть в нем как уголь разожгла,Он вытянуть успел Зоиловой дудою.Сатира не уймешь, как шалуна козла,Да наш же и не Пан, а просто Леший-Янька,Русак, чухна, калмык, татарин... иль грузин,Исаич, иль Исай, Иванович, иль Ванька...Нет нужды до имян; смотрю на зло причин.Сатира-рифмача судьбину описую,О нем я слышу суд, о нем и потолкую.Кусаку в клевете и в воровстве найдя И строго посудя,Ученой области палата уголовнаОпределяла так: «Достоин вор кнута».Но Аполлон кричал: «Нет... цель моя не та;Сатира буесловнаВладыка ваш казнит без кнутобойна зла;Косматый виноват, проказа не мала;Но смертной пытки тем не сделался достоин;На Пинде он дурной, в лесу хороший воин,И для того хочу, чтоб он остался жив.А чтобы не был впредь чужим добром кичлив,И мною призванных, и мною вдохновенныхПоэтов, к пользе возрожденных,Осмеивать не смел, а чтил даров дела,Чтоб мог и сам народ познать писца-осла И гения Парнаса,То всяк отныне враль, и в прозе и в стихах,Там чующий чеснок, где запах ананаса,От зависти судящ с насмешкой о дарах,Знак казни понесет предерзкого Мидаса».Вещал — и наш Сатир ослиными ушми В минуту отличился.«О Аполлон! Москвы сим знаком не срами;В обоз того, в обоз, который обослился!Конь лучше дома будь... авось ли бегунок? Авось ли скакунок?»Так к Фебу вопиял лошадок покровитель, Ристания любитель.Но зрящий сквозь очки, которых красота,Как добродетелей прозрачность, чистота,(И отчего он так собою сам доволен)Зоила своего смиренней осудил,Презревши рабий толк, невежствен, своеволен,И видя, что кощун и глуп, и нищ, и хил...Что уши ослия уже к нему пристали,Что за стихи его над ним же хохотали,Вздохнул и в казнь вралю сказал без злобы так:«Прощаю искренно Сотира-черноруса.Пред глупостью всегда с дарами ум — дурак,А зависть, как больной, глотает всё без вкуса.Не токмо твари дар... и самого творца.Поруган был стократ от зависти глупца!..»Но лишь сказал сие, как тьмы парнасских гадовПолзли уж вкруг его, стремяся уязвить;Но тщетно — не могли они ему вредить,И не боялся он скопленных ими ядов И протяженных жал.(Сим войском окружен мой гений был не первый.)Покрытый броней муз и ободрен Минервой, Чьи доблести и славу воспевал,Он плюнул лишь на гад — и от плевка пиитаТварь срама и вреда как будто бы убита;Дрожа и злобствуя, вся в норы поползла,А месть оставила для нового осла.Я ж, видя быль сию не косо и не криво И миру описав ее Бесстрастно, справедливо,Осмелюсь приложить сужденье и свое:Пииты-куколки, дарами малолетны,В очах у муз ничто или едва приметны!Не смейте раздражать дарами пожилых;И лира и труба бессмертны в свете их.Кощунство детское всей завистью ЗоилаСколь ни старалося сорвать венок даров,Всегда его была на то бесплодна сила;Поэта слава с ним, кто б ни был он таков,Монарх иль подданный, но гением родился...И под стопой Зоил лишь плод даров явился.Учитесь оценять дары сердец, умов,Имейте к ним приязнь, храните к ним почтенье;От злости биться лбом — скота остервененье;Желанье умертвить... бессмертие даровЕсть цель и тщание бессмертных дураков.<1797>
