На днях прошедших я Каиля навестил,И для чего? он мой книгопродавец был.Нередко у него пространные анбарыХранят безделицы и вздорные товары.«Я книгу новую, — сказал он мне, — достал,Для смертных нужную, достойную похвал;В ней с мудростью цветы красот соединились,И сто́ит, чтоб по ней все смертные учились.Мы счастье чрез нее возможем основать,Зовется «Тактикой», изволь ее принять».«Как «Тактикой»? а я досель сего названьяНе знал, не знал равно его знаменованья».Но мне в ответ Каиль: «Название сиеИмеет в Галлии от греков бытиеИ значит самую науку превосходну,По преимуществу науку бесподобну,Высоких разумов и знатных всех мужейЖеланья совершить нетрудно можно ей».Купил я «Тактику» и чтил себя блаженным,Мня способ в ней сыскать, как быть мне совершенным,Чтоб век мой продолжи́ть и горесть усладить,Умерить прихоти и мысли просветить;Чтоб необузданны желания и страстиРассудка здравого подвергнуть мудрой власти;Чтоб должну честь являть и справедливость всем,Однако чтоб не быть обмануту никем.Так мня о «Тактике», от всех я удаляюсь,Прилежно чту ее и в том лишь упражняюсь,Дабы на память мне сей книги смысл познать.Друзья! наука то, как ближних умерщвлять.Узнал я, что монах, особа толь святая,Селитру с серою смешав и растопляя,Нечаянно для нас злой порох изобрелИ, опалившись им, он больше почернел.Узнал я, что ядро, чтоб ниже опуститься,Так должно вверх сперва немного устремиться,И что из медных жерл в минуту смерть летя,Параболу своим полетом начертя,Двумя ударами, которы зверски рукиНаправят с хитростью другим на злостны муки,Сто синих автомат, расположенных в строй,Опровергает вдруг и рушит в прах земной;Ружье, кинжалы, меч, штыки остроконечныИ все орудия, хотя бесчеловечны —Всё хорошо для нас, и всё к добру ведет,Полезно всё, когда что колет и сечет,Подобных нам самим искусно убивает.По сем ночных воров писатель представляет,Что чрез подземный путь, не бивши в барабан,Всегда молчанием скрывая свой обман,Мечи и лестницы неся чрез тьму густую,Нечаянно мертвят там стражу всю ночную.На стены города в безмолвии восшед,Где спят все жители, не опасаясь бед,Их домы рушат в прах огнем или мечами,Мужей и чад мертвят, ложатся спать с жена́миИ, утомясь потом от ревностных трудов,Чужое пьют вино при грудах мертвецов.Назавтрее во храм с усердием стремятся,Хвалу воздать творцу за подвиг славный тщатся,И по-латыне песнь молебную поют,Защитником его себе достойным чтут,Что без руки его, вещают все неложно,Взять город и сожечь им было невозможно;Что грабить, убивать никто б из нас не мог,Когда б не помогал нам в том всещедрый бог.Я, странно поражен наукой толь хвалимой,К Каилю побежал, и, ужасом теснимый,Немедленно сию я книгу возвратилИ, с гневом понося его, проговорил:«Поди, о сатанин книгопродавец лютый!С твоею «Тактикой», не медля ни минуты,В жилище, где де Тотт продерзости пример,Где в Саваофово сей имя изуверВедет махометан в Исусовы пределыИ, пушек множеством покрывши Дарданеллы,Их учит убивать Христов носящих крест.Поди к трофеям ты кровавых оных мест,Где гневный виден след Румянцева, Орлова,Поди к рушителям Бендер или Азова,Иль паче к Фридриху стремись ты с книгой сей,И будь уверен в том ты мыслию своей,Что лучше знает он сей правила науки.Не сочинитель твой на злейши смертных муки,Но самый сатана его тому учил.В науке сей его примером свет почтил,Как смертных убивать и кровию их мыться:Евгений и Густав не могут с ним сравниться.Поди, я признаюсь и истинно не лгу,Что я тому никак поверить не могу,Чтоб человек (когда, минута неизвестна)Исшел из рук благих зиждителя небесна,Дабы всевышнего толь дерзко озлоблятьИ столько ярости и странных дел являть.Мы без оружия, лишь с десятью перстами,Не созданы, чтоб век свой прекращали сами:Необходимостью и роком злых временУже он без того довольно сокращен.Песчаной пены сок, дитя подагры злоеИ множество мокрот, в кремень пото́м слитое,Что страшной каменной болезнию зовем,Чахотки разные, и жгуща скорбь огнем,И прочих тысящи недугов злых и бедствий,Обманы, клеветы, творцы печальных следствий —Иль мало горестей влекут на шар земли,Хотя б военной мы науки не нашли?От Кира до царя, что в лавроносной славеСоделал Лентулов[1] собой в своей державе,Я ненавижу всех героев имена,Пусть хвалят их дела, пусть славят времена;Что до меня, от них со страхом убегаюИ к черту самому в жилище посылаю».Толь смело говоря, увидел я в углу,Что острый молодец внимал мою хулу.Мундир его имел два точно эполета,Сколь чином он велик, то знак, или примета.Смел взор его, однак не лют, спокоен, милИ качества его души в себе носил.И словом, «Тактики» был это сочинитель.«Я знаю, — мне сказал премудрый сей учитель,—Что для филозофа толь престарелых лет,Как ты, что весь себе друзьями числишь светИ жизнь спокойную всему предпочитаешь,Войны кровавые, трофеи презираешь,Жестоким кажется закон науки сейИ отвращение родит в душе твоей.По правде, ремесло мое бесчеловечно,Но крайню ну́жду в нем мы чувствуем, конечно.Чрез меру зол рожден на свете человек:Злой Каин братнюю свирепо жизнь пресек.И наши братия сарматы, визиготы,От стран донских с собой приведши сильны флоты,Секванских берегов не смели б разорять,Коль римску тактику мы лучше б стали знать.Я храбрым воином рожден, сам воин равно,Стараюсь правила предписывать исправно;Не ближних разграблять, но сохранять себя.Мой друг, ужели то противно для тебя,Что тщатся изобресть тебе в защиту средства?Спокоен будешь ли, не ощущая бедства,Когда твои поля, и дом, и всё, что в нем,Нечаянно сожжет свирепый готт огнем?Надежными твой скот храниться должен псами,Чтоб не был расхищен на пастве он волками.Есть, без сомнения, законные войны́,И злом не все дела геройски почтены;Ты сам, как говорят, средь тишины, покояПел громки действия Беарнских стран героя[1].Он право защищал рожденья своего;Он прав, виновны все противники его.Пусть говорить о сем герое перестанем,Но дня Фонтеноа ужель не воспомянем,Как легион солдат британских ободренТоль смело чрез полки французских шел знамен?Счастливый весельчак! Ты колкими речамиВнутрь града вел войну с учеными умами,Привыкши с прочими Госсену[2] обожать.Ты шел в театр, дабы с ней взора не спускать,Иль дарования ты игроков и свойстваПо воле там судил, не зная беспокойства.Но ты, и весь Париж, и, словом, весь Парнас,Что б сделать вы могли чудесного для нас,Когда бы Людови́к особой сам своеюНе поспешил на мост Калонны в страх злодею?И те, что гроша два награды в день берутИ кесарьми себя неробкими зовут,Когда б с британцами охотно не сразились,Которы к нам пришли, но в дом не возвратились?Ты знаешь, кто, любя звук славы и похвал,С тремя лишь пушками победу одержал;Нам кровию она доставлена Граммона,Разумного Лютто и юного Краона.Но ваших шумное соборище головГремело между тем сложением стиховИли, подвеселясь, с насмешкою презлоюРугаться шло в театр «Меропой», «Сиротою».Коль Марс и Аполлон оружие берут,Коль церковь, двор, места судебны брань ведут,Саббатьер и Клеман [1] в углу, но при отвагеПротиву лучших муз воюют на бумаге;Позволь, чтоб и солдат науку ту хвалил,Что славу Франции и крепость наших силЧрез многи времена собою ограждаетИ граждан мирное спокойство утверждает».По увещаньи сем Гюберт мой умолчал.Умолк и я, и, что ответствовать, не знал.Я силе здравого рассудка покорился,Что выше всех наук война, с ним согласился.И что, Бурбона он с Байярдом[2] описавИ сча́стливым пером их мысли начертав,Достоин есть, чтоб был он делом предводительВ науке, коей он лишь умственный учитель.Но я откроюсь вам, что я молюсь всегда,Чтоб не было такой науки никогда,Чтоб правда в мир ввела спокойствие желанно,От римского попа гонимо и попранно.1779
