Я не удивлялась, что отец ее еще и подзадоривал. Через несколько минуть мать рассадила мне лоб и понемногу начала успокаиваться. Конечно, я проревела потом всю ночь. Конечно, больше я никогда не открывала свою заветную тетрадь, исписанную едва ли на четверть. Но я простила бы родителям это унижение, если бы оно оставалось в кругу семьи. Однако в конце той же недели к нам заявились Лэнстоуны вместе с Майком, который, разумеется, сразу и с порога назвал меня вруньей, что не повлияло на дальнейший ход событий. Словесная экзекуция повторилась. Меня не утешило даже то, что обошлось без битья. К обвинению в том, что я не по годам развратная девица, прибавилось и слово «обманщица». В моем доме независимо от того, в каком городе мы потом жили, чаще всего я слышала в своей адрес «шлюха» и «лгунья». Переезжали мы часто потому, что с того момента, как отец потерял работу после банкротства его фирмы в Джорджтауне, штат Техас, ему никак не удавалось найти себе приличное постоянное место в какой-нибудь престижной компании. Экономистов его квалификации было по всей стране хоть пруд пруди. Теперь отец, конечно же, обвинял мать, что из-за нее он когда-то не пошел учиться дальше и застрял на среднем уровне. Но, по правде говоря, он и характером-то был лодырь, вот мы и крутились только по южным штатам. Папаша постоянно твердил, что ему не по душе, во-первых, янки, во-вторых, большие города. И к тому и к другому он питал искреннее отвращение. Мне больше всего понравилось жить в Пасадине, однако, когда срок временного отцовского контракта подошел к концу, нам пришлось и оттуда уехать. Так в итоге, изрядно помотавшись, мы и оказались вновь в Джорджтауне, в окрестностях которого жили родители матери. Им принадлежит немалая заслуга в том, что мать развелась с отцом. Справедливости ради нельзя не сказать, что бабка с дедом оплатили мое обучение в Музыкальном колледже в Хьюстоне. Но не все рождаются гениями. Продолжить образование по творческой специальности мне не удалось. Да и дед скончался скоропостижно, оставив бабулю, как выяснилось, с кучей неоплаченных кредитов и немаленьких долгов. Чтобы расплатиться, пришлось продать и дом, и землю, а бабушке — переехать к дочери. То есть в наш с матерью дом. Тогда у меня и окрепло желание уехать куда угодно, лишь бы подальше. И лишь бы подольше не видеть никого из родных и ненавистных лиц. Тут-то отец (он поселился в городке с романтическим названием Эльдорадо, штат Луизиана, и неожиданно для меня резко пошел в гору — по крайней мене, если судить по тем суммам, что он переводил на мой счет) написал, что через годик он сумел бы, накопив деньжат, профинансировать мое обучение в Остинском или даже Хьюстонском университете, но пока, раз уж у меня есть острое желание уехать к черту на кулички, он предлагает мне этот годик провести у своего отца. На Аляске. Это все равно, как если бы он сказал мне:
«Поживи пока на Луне!» Как ни странно, предложение, которое раньше показалось бы мне чудовищно оскорбительным, в новой сложившейся ситуации мне понравилось. И я согласилась, связалась с дедом, которого прежде не видела ни разу просто по той причине, что он ни разу не изъявил желание знакомиться с женой своего сына и ее родителями, а также по какому бы то ни было поводу покидать ледяные пустыни и горы. Уиллоу, где жил дед, оказался симпатичным городком. Я, к собственному удивлению, довольно быстро привыкла и к местным людям, и к местным обычаям. Единственное, что мне далось труднее всего, — это холод. Но когда я свыклась с морозами, то поняла, что теперь мне еще труднее будет расставаться с этими местами. Я написала отцу, что поступление в университет откладываю еще на годик. И вот сейчас, когда полтора года на Аляске за плечами, когда закаленные ветераны-железнодорожники перестали подтрунивать надо мной на работе, когда я, кажется, уже умею постоять за себя в трудной ситуации, — влипнуть, как комар в смолу, в безвыходное положение и погибнуть… Господи! Не дай нам погибнуть…
Я прикоснулась случайно к Мэнни. Рука его была холодна как лед. Я испугалась и посмотрела ему в глаза, боясь увидеть в них смерть. Но увидела пламя. Огонь пожирал его душу. И я придвинулась к нему, прижалась, пытаясь согреться и успокоиться. Тут же к нам присоединился Бак. Тело его еще сотрясала дрожь быстро закончившейся схватки. Всего каких-то пару минут назад его раздирал страх смерти и страх оказаться перед необходимостью убить другого человека. В том, что Бак готов был убить Мэнни, у меня не оставалось никаких сомнений. А сейчас… Мы сидели, обнявшись, втроем пытаясь почувствовать, что ждет нас впереди. Гнетущая тишина, прерываемая свистом ветра и стуком колес локомотива, заливала наши уши. И неожиданно в нее ворвался какой-то посторонний звук. Я открыла глаза и увидела высоко в небе вертолет. — Смотрите!
