…На первый взгляд выглядела эта Олеся, с накрученной на голове старомодной «бабеттой», совершенно немыслимо. И скандал, который затеяла с проводницей желая получить отдельное купе, оставил о ней не лучшее мнение. Было не совсем понятно, чем же она так пленила английского богача? Но вот страсти улеглись, Олеся успокоилась, поставила на стол бутылку коньяка, стала выкладывать бутерброды, и откровения. И оказалась настолько интересной рассказчицей, что мы поняли: не зря англичанин увез ее к себе в имение, где предавался безделью и игре в крокет с соседями-буржуинами!
Помнится, говорила она про Занзибар, но после пары рюмок коньяка мы выдали песенку про Уругвай:
«Я иду по Уругваю,
Ночь – хоть выколи глаза.
Слышны крики попугаев
И гориллы голоса…»
И «ночь хоть выколи глаза» и все остальные страшилки в той саванне тоже присутствовали, хотя о них веснушчатая дамочка особенно не распространялась.
В поместье Френка, у озера с зеленоватой водой, Олеся целыми днями сидела на веранде, наблюдая, как вдоль другого берега проходят на водопой жирафы. Утром – туда: топ-топ-топ – показывала она наманикюренными пальчиками по столу справа налево, а вечером – обратно: чап-чап-чап – другой рукой слева направо.
На той террасе, на массивной тумбе черного дерева стояла огромная клетка из толстых прутьев, а в ней жил самый настоящий тукан. Неуклюжий, с большим клювом ядовито-зеленого цвета он был доверчив и сообразителен. Лёлик – так Олеся назвала птицу – любил, когда с ним разговаривали – склонял голову, косился круглым глазом в оранжево-красном ободке, словно слушая собеседника.
Сначала все это было так романтично: и тукан в клетке, и усадьба на берегу озера, и прогулки вдоль берега. Но дни шли и были похожи один на другой. В двухэтажном доме, если не считать двух чернокожих служанок, совершенно не понимающих русского языка, они с мужем дичали в ежедневной скуке и бездельи. Вскоре Олеся не могла видеть эти баобабы с их толстенными стволами и акации с широкими, похожими на зонты кронами. Даже пятнистые красавцы жирафы, вместе с полосатыми зебрами и прочими антилопами, не вызывали интереса.
– Достала меня ваша саванна! – через полгода жаловалась она тукану – тоска зеленая! – и птица, кажется, поняла ее.
Через год такого существования Олеся уговорила мужа отпустить ее в гости к маме в Ростов и теперь никак не могла решить, возвращаться ли назад. Даже солидный капитал Френка, игравший при сватовстве немаловажную роль, теперь не имел для нее большого значения.
