Каждому павлину этого спального вагона отводилась собственная полка рядом с раковиной. На полке Пегс лежала серебристая расчёска, которая, причёсывая, стригла волосы. Флинн секунду помедлила, а затем взяла эту серебристую штуковину и укоротила доходившие до плеч волосы до подбородка. Лилово-синие прядки упали на пол. Взглянув через пять минут на себя в зеркало, Флинн увидела, что её волосы стали не только сантиметров на шесть короче, но и, как прежде, каштановыми.
Флинн удовлетворённо улыбнулась. По непонятной причине она чувствовала себя теперь свободнее и как-то больше самой собой. Она надела джинсы и рубашку и вышла в коридор, готовая решать любые проблемы. Первым делом ей нужен был кто-то, кто скажет, почему при всех заботах и тревогах из головы не идёт именно разговор с матерью.
Голос матери всё ещё звучал в ушах Флинн, когда Пегс рассматривала её новую причёску. Голос матери раздавался у неё в душе, когда они с Пегс и Касимом обедали, обсуждая серьёзность создавшегося положения. Голос матери стучал в сердце Флинн, в то время как без уроков и без какого бы то ни было плана проходил день и словно эффектная декорация к спектаклю наступили сумерки. Её слов в голове у Флинн не могли заглушить ни громкие споры Кёрли с Дарсоу, ни торопливые шаги учителей в коридорах.
За ужином столовую освещал сероватый сумеречный свет. Липкий мокрый снег шлёпался об оконные стёкла, словно капли ночи, вытягивая из помещения мерцание и блеск стеклянных графинов.
В поезде царило угнетённое молчание. Никто не смеялся, никто не добавлял в воду шипучий порошок. Павлины, сидя маленькими группами, тихо совещались. За столом по соседству с Флинн, Пегс и Касимом восседал Берт Вильмау, обсуждая с Обри и Весной из третьего класса, каким образом до закрытия экспресса спасти из поезда как можно больше имущества.
– Сначала нам нужно забрать всё из клубных помещений, – деловито заявила Обри. – Печатный пресс – это большая ценность. И архив негативов Оллина Гальдоса. И все вещи из клуба Стефенсона…
Пегс, взглянув на Флинн, закатила глаза.
– Такое ощущение, что Вильмау придумал самую дурацкую версию игры «Я пакую чемодан», – сказала она, апатично помешивая рыбный суп. – «Я пакую чемодан и беру с собой из обречённого поезда…» Будто мы на аттракционе «дорога ужасов»!
Флинн подавленно молчала. Экспресс действительно почти таким и представлялся: обречённым и потонувшим в снегах. Она не слышала ответа Касима, склонившегося над своей тарелкой с супом, потому что в ушах у неё до сих пор бранился кошмарный призрак матери.
Но почему её слова так сильно беспокоят? Теперь, когда им с Пегс и Касимом предстоит спасать весь поезд, словно речь идёт о спасении целого мира, – почему же у Флинн такое чувство, будто она не понимает свою мать?
Она опустила взгляд на суп – какие-то комки в тарелке, как мокрый снег снаружи на крыше поезда, – и вдруг поняла, в чём проблема. Внезапно она услышала слова матери «…
– Ковёр! – воскликнула Флинн, вскочив с места так поспешно, что Касим чуть не опрокинул себе на колени вторую порцию рыбного супа.
– Да что с тобой такое?! – испуганно спросил он, но Флинн уже мчалась по проходу между столиками в битком набитой столовой.
– Увидимся позже в купе вместе с Фёдором! – крикнула она в уверенности, что к тому времени выход для решения всех проблем уже будет найден.
Дрожа от возбуждения, Флинн налегла на железную дверь в конце вагона и с шумом пронеслась по соединительным мостикам. Чайный бар, библиотека, вагоны-классы, вагоны для самостоятельных занятий – ей казалось, вагоны никогда не кончатся, пока наконец она не добралась до третьего спального. Там, где посреди ночи тень появилась и так внезапно и таинственно, словно павлин-фантом, снова исчезла, Флинн опустилась на колени.
В отделанном деревянными панелями третьем спальном вагоне было тихо и пусто. Он словно вымер. Двери некоторых купе оставались открытыми, выставив напоказ незастеленные постели, свежевыглаженные форменные рубашки и громоздящиеся там, соревнуясь с банками имбирснафа, книги.
