Э-ду-ард, какое же тяжелое имя. Как неудобно было произносить его каждый раз — словно кубик Рубика крутишь туда-сюда. Я не мог называть его папой или отцом, так что в конце концов вылупилось «ты». С Милой было намного легче. Я сразу понял, что она не «та женщина», которая околдовала когда-то отца запахом корицы, и мог не чувствовать себя предателем. Она была офтальмологом и, узнав, что я целыми днями сижу за компьютером, даже настояла, чтобы я пришел к ней на прием. Там, на столе, стояла сложная конструкция, похожая на средневековые пыточные приспособления. На этом устройстве, кажется, проверялось глазное дно. Я послушно вставил подбородок в специальную чашечку, Мила закрепила обруч, придерживающий лоб, потом опустила на глаза тяжелую рамку, куда вставлялись линзы — голова теперь была надежно упакована, словно хрустальное яйцо, которое собирались перевозить в тряском грузовике, и я ощутил неожиданный комфорт. Она пододвинула свой стул, и вдруг прямо передо мной возникло ее лицо — огромное и белое. Ее нос и губы выглядели как незнакомые предметы. Особенно странно почему-то отсюда смотрелись уши. Люди, когда они так сближают лица, обязаны либо целоваться, либо… я глупо заулыбался.
— Хочется взять меня за уши и потянуть туда-сюда? — спросила она, смеясь.
— Да. Откуда вы знаете?!
— Так говорят некоторые. Погоди-ка, я посмотрю правый.
Мое зрение оказалось вполне приличным.
Так в моей жизни появились отец, Мила и их сын, Арик — вундеркинд, который уже второй год учился в Америке по программе для одаренных старшеклассников. Удивительно, что острый человечек, курящий на молу, никуда при этом не исчез. Он никак не связывался с медлительным программистом Эдуардом, делающим в своей квартире бесконечный ремонт.
…
Я ночевал у них, и мне приснилось, что она жива, что я встречаю ее на улице. На ней модная юбка колоколом, из тех, что появились недавно. В руках — необычная узкая черная книга, присмотревшись, я вижу, что это меню из знакомого кафе. Этого не может быть, — говорю я, — я ведь помню, ты умерла.
— Так бывает, бывает… — отвечает она и объясняет, что существуют дополнительные условия, при которых такое возможно (она произносит длинное слово, не то медицинский термин, не то просто невнятную канцелярщину — тогда, во сне, слово казалось наполненным смыслом). Мало-помалу я начинаю ей верить, только удивляюсь, что мог не знать таких важных и при этом известных всем вещей. Я продолжаю выспрашивать:
