«Наши мастерские, эвакуированные в Самару из Харькова, известны своим левым настроением. Недавно ко мне в мастерскую явился молодой человек и завел со мной следующий разговор:
— Товарищ, буржуи снова подняли голову. Нужно что-нибудь предпринять. Нужно воссоздать организацию.
— Я, — рассказывал этот рабочий далее, — почувствовал неискренность и от разговора уклонился, но тот продолжал:
— Нужно нам водружаться и, если представится возможность, ударить в тыл, когда советские войска будут наступать… Вы, конечно, мне не доверяете, но вот мой мандат. Я специально послан в Самару организовать выступления против чехов.
Он показал мне два мандата. В них говорилось, что такой-то послан с целью организации борьбы с контрреволюцией и что просьба всем оказывать ему доверие.
Все это, конечно, было довольно подозрительно, и он от меня ничего не добился. На другой день тот же молодой человек снова явился, арестовал меня и препроводил в контрразведку».
Арестованных до предварительного допроса обыкновенно держали в погребе курлинского дома. Погреб сырой и темный. Какие-то сваленные шкафы служили нарами для 15–20 человек. Остальные спали на грязном сыром каменном полу.
Больше всех над арестованными издевался Данилов. При допросе он обыкновенно извергал целый поток ругательств из старого полицейского лексикона, не стеснялся давать пинки и часто любил допрашивать арестованных, наводя на них наган и угрожая при этом:
— Говори, сволочь, застрелю!
Нередко арестованных расстреливали без всякого следствия.
Тюрьма, рассчитанная на 800 человек, вмещала в себе после чехословацкого переворота до 2300 человек. Сидели по 3–4 человека в одиночках. Лишь очень важные по мнению контрразведки «преступники», как например т. Паршин (впоследствии расстрелян), находились изолированными в одиночках и даже гуляли отдельно.
Пища в тюрьме была очень плохая. Хлеба давали мало, и голодные заключенные из окон кричали на улицу, чтобы им приносили съестного. Большинство арестованных были красногвардейцы, взятые в плен: в боях у Липягов и Самары.
Вначале обыски производились довольно редко: раз в две или три недели. Делали их надзиратели; иногда специально для обыска в тюрьме появлялись: Данилов из контрразведки и служивший раньше в Красной армии провокатор Вордак, поступивший после переворота на службу в штаб охраны. Обыски участились, когда в совете рабочих депутатов особенно остро был поставлен вопрос о заключенных и когда в связи с этим по городу и в тюрьме разнеслись слухи о готовящемся будто бы нападении на тюрьму для освобождения арестованных.
Была усилена охрана и, когда одновременно с этим начались волнения в местном гарнизоне, несколько ночей подряд были мобилизованы надзиратели, и в бане, находящейся против тюрьмы на Ильинской улице, был на всякий случай размещен отряд солдат.
Новый начальник тюрьмы Георгиевский, сменивший Климова, оказался по мнению власти «слишком мягким». Чтобы «подтянуть» тюрьму, был вытребован из Бугуруслана Извеков, который, хотя и числился старшим помощником, фактически был полным хозяином.
За два дня до оглашения известия о взятии советскими войсками Казани в тюрьме был произведен особо тщательный обыск. На этот раз обыскивали чехи. Грубые и вызывающие, они обыскивали арестованных, вытряхивая матрацы и мешки, оглядывая коридоры, дворы и даже оранжереи, разыскивая, как выяснилось впоследствии, якобы спрятанные пулеметы. После этого в тюрьму был назначен новый военный комендант (временно эту должность выполнял Георгиевский). Его помощником был назначен чех. В тюрьму был назначен специальный караул из чехов, который по малейшему поводу стрелял в окна заключенных.
Чем ближе продвигались к Самаре советские войска, тем строже становился режим в тюрьме. Часть видных работников в количестве 40 человек была отослана в Уфу, а против 13 человек было состряпано обвинение в «заговоре», и 5 товарищей были расстреляны. Остальные, среди которых были главным образом «старосты», — осуждены на 4–12 лет каторги.
Чехи занимали Самару. Забежал я на квартиру, снял шинель, патронташ, винтовку, одел штатское пальто, взял револьвер и пошел на Волгу к пристаням. Пришел к дачной пристани — парохода нет, только обывательская публика, состоящая из торговцев, — все хорошо знают меня, — гогочет от радости. Вижу — дело плохо, нужно удирать, а то контрреволюционная толпа убьет. Иду по берегу к лесопильным пристаням — на перевоз. Там уже чехи, вижу кое-где своих, но они в таком же положении, как и я.
Вышел на Воскресенскую площадь, здесь меня и выдали чехам какие-то приказчики лесных пристаней. Это было около 7–8 часов утра 8 июня 1918 года.
На площади была огромная толпа антисоветски настроенной обывательщины.
— Давайте его нам, мы сами с ним расправимся! — кричали из толпы. Ко мне потянулись десятки рук. Но чехи, обезоружив меня, не отдали толпе, а ждали распоряжения от своего офицера, стоящего недалеко.