Толпа увеличивалась. Выкрикивают мою фамилию, требуют моей крови. Передние бьют меня в спину, в бока, по голове.
Однако конвой выводит меня из толпы, подводит к чешскому офицеру. Офицер взял мой револьвер, осмотрел его. «Ну, — думаю, — моим же револьвером и убьет меня»… Но офицер приказал двум чехам отвести меня на станцию к Чечеку.
Дорогой до станции нет-нет да кто-нибудь из сопровождающей меня толпы ударит сзади в голову или спину кулаком или палкой. Один раз я получил сильный удар камнем.
На станции толпа еще больше. Толпу прошли, но мне очень изрядно попало.
На станции Чечека не оказалось, он у моста. Повели туда. На Панском переезде огромная толпа. Увидали меня и громадной волной с ругательствами направились мне навстречу и стали бить палками и кулаками. Я бросился бежать вперед к недалеко стоящей группе чехов, моя стража за мной.
Толпа отстала. Меня направили на станцию Кряж. Пошли через мост, на той стороне моста вижу под откосами массу трупов наших товарищей.
Навстречу идут чехи, кричат: «комиссар», «комиссар». Говорят моей страже: «Крык его». Но «крык» не сделали.
Шел тихо, ибо у меня все страшно болело и я сильно ослаб. На Кряж пришел около 12 часов дня, там уже был т. Масленников и много других советских работников, захваченных в плен. Нас заперли в небольшую комнату, но затем скоро отперли, ибо идущие в Самару чехи заходили посмотреть на нас, как на какую-то редкость, и каждый из них считал своим долгом ткнуть или в зубы или в бок, а некоторые принимались за нас весьма основательно. К вечеру мы едва держались на ногах.
Через два дня нас перевели на станцию Самара и объявили, что мы являемся заложниками. Уже в Самаре к нам присоединили т. Вавилова — бывшего комиссара Самаро-Златоустовской железной дороги.
Примерно через неделю нас посадили в арестантский вагон и повезли в Сибирь. Перед отправкой поезда одного пензенского товарища увели и он больше не вернулся.
В Кинеле стояли трое суток. Здесь еще одного из товарищей — сызранца — ночью заковали в кандалы, больше он уже не приходил. Потом мы узнали, что уведенных товарищей расстреляли.
Дорогой в наш вагон приводили много арестованных, но затем уводили. Наша стража давала нам понять, что этих арестованных уводили на расстрел.
Таких товарищей было много. Помню — были приведены Три чеха. Их сильна истязали, вьпытывали об их единомышленниках-большевиках. Их вскоре расстреляли.
В Омск нас привезли в июле и держали сначала в вагоне. Мы добились разрешения ходить в сопровождении конвоя на Иртыш купаться. Установили связь с товарищами на воле, просили организовать побег. Разработали план побега во время купания. Масленников и Козлов неделю учились плавать, ибо для побега нужно было переплыть Иртыш. Уговорились на определенный день, но нас за день до этого перевели в лагерь и уже купаться не пускали.
Через некоторое время, днем, во время приема посетителей, я ушел из лагеря по принесенному пропуску. А через два дня после моего ухода организовали побег Масленникова, Вавилова и Латыша.
В первом своем воззвании к населению Самары Комуч между прочим сообщил, что переворот совершен им «во имя великого принципа народовластия», а в первом приказе Комуч декларировал всяческие «свободы»: свободу слова, печати, собраний, митингов и пр. и пр.
Но это были лишь громкие слова, демагогия, рассчитанная на обман масс.
В практике же своей Комуч ввел самый жестокий режим, при котором не могло существовать никаких «свобод», кроме свободы для учредиловских палачей расстреливать трудящихся.
Целые губернии и уезды Комуч передал в бесконтрольное управление уполномоченных, которые являлись на местах фактическими диктаторами с неограниченной властью и в бараний рог гнули трудящихся «вверенных» им районов.
Сам Комуч следующим образом определял права и функции уполномоченных на местах:
«Ему присваивается вся полнота административной власти в губернии… Ближайшими задачами губернского уполномоченного являются… беззамедлительное пресечение всякого рода агитации, направленной к противодействию и свержению власти Комитета членов Учредительного собрания… Уполномоченному предоставляется право… постановлять о заключении под стражу лиц, деятельность которых представляется особо угрожающей национальной обороне и общественной безопасности, не допускать и закрывать всякие собрания и съезды, которые могут представлять опасность в военном отношении или в отношении общественного порядка и спокойствия», и т. д. и т. п.
Как видим, власть уполномоченных Комуча фактически ничем не была ограничена. Они в действительности вводили такой режим, которому могли бы позавидовать колонизаторы любой империалистической страны. Чего стоит, например, режим, введенный в Оренбурге особоуполномоченный Комуча — атаманом Дутовым.
Этот представитель «чистой демократии» не постеснялся официальным приказом ввести порку плетьми.