Порядок, господствовавший днем, сразу нарушался с наступлением ночи. Всю ночь заключенные проводили в прыжках и приплясываниях, под крики и стоны.
Через несколько дней после того, как мы покинули Уфу, из нашего вагона убрали еще два трупа: умер один из раненых в Уфе и молодой уральский казак — красногвардеец. Нас осталось уже 55 человек. Сколько из нас выживет, сколько вынесет эти адские муки?
По правилу мы должны были получать в день четверть фунта черного хлеба, но это редко соблюдалось. Воду мы попрежнему не получали и вынуждены были выпрашивать ее наравне с хлебом. Через несколько дней мы добрались до Челябинска. Там мы во второй раз за время путешествия получили обед, и для нас погрузили хлеб. Но уже через три-четыре дня нам перестали его выдавать, так как погруженный запас окончился, а до города, где нас снова должны были снабдить провиантом, было еще далеко.
Зато гораздо терпимее стало отношение к выпрашиванию милостыни. Повидимому, здесь далеко за Уралом, меньше опасались побегов. Но станции были так редки и так малы, что трудно было рассчитывать на значительную помощь.
На многих станциях и полустанках, кроме железнодорожников и нескольких дорожных рабочих, не было никого, кто стал бы нам помогать. А выказать свое сочувствие большевикам, под градом оскорблений и ругательств подойти к вагону, чтобы бросить кусок хлеба или булку, — разве для этого не требовался героизм? Иногда конвой ограничивался только руганью, но часто от него доставался и удар прикладом за одно только приближение к поезду.
Однако весть о нашем поезде значительно опережала нас. Разносили ее машинисты, обгонявшие наш поезд, кондуктора и пассажиры. И нередко не успевали мы подъехать к станции, как уже какая-нибудь жена железнодорожника стояла с ведерком квашеной капусты или с миской огурцов, с булкой или куском хлеба.
Но какое это имело значение для нескольких тысяч человек? Из десятков вагонов протягивалось с умоляющими воплями 100–200 пар рук.
В чьи руки отдать это?
Сто пар рук, сто глоток с мольбой, с воплями, с жалобами обращались к бедным, оглушенным и потрясенным этим зрелищем женщинам.
В памяти у меня глубоко запечатлелась такая картина. Мы останавливаемся на маленькой сибирской станции. Вагон наш стоит довольно далеко от построек. Нет никакой надежды, чтобы нам хоть что-нибудь досталось. Наши «специалисты» по выпрашиванию милостыни с проклятиями сообщают нам об этом.
Я прошу пустить меня к окну: мне хочется подышать свежим воздухом. Высовываю голову. Из домика стрелочника выбегает женщина. В руках она несет ведро с капустой.
Вдруг из ста глоток вырывается вопль: «Матушка! Подай нам! Сюда! Здесь больные! У нас тут умирающие! Матушка! Матушка! Матушка!»
Зрелище действительно было потрясающее. Бедная женщина потеряла голову: стоит, беспомощно озираясь на искаженные, призрачные лица. Наконец ведерко падает у нее из рук, и женщина заливается горькими слезами. Капуста вываливается из ведерка.
Женщина понемногу успокаивается и в замешательстве поглядывает то на капусту, лежащую на земле, то на людей, все еще высовывающихся из люков и глазами пожирающих капусту. Наконец она принимается медленно собирать капусту в ведерко.
И снова раздается ужасный концерт. Каждый старается перекричать других, кричать как можно явственнее, убедительнее. Наконец женщина собрала рассыпанную капусту и подает все ведро в ближайший вагон.
Надежды остальных рухнули. Одни просят ее принести еще, другие запоздало советуют раздавать понемногу в каждый вагон, третьи злятся и отпускают крепкие ругательства. Но женщина, видимо, ничего больше не может нам дать, кроме сердечного сострадания и слез. А люди хотят есть. Многие уже несколько дней ничего не имели во рту.
На ступеньках, ведущих в контору начальника, стоит дежурный по станции и равнодушно, или с деланным равнодушием, поглядывает на нас. На станции пусто. Понемногу шум смолкает. Становится тихо, и лишь приглушенные шорохи в вагонах, словно жужжание огромного улья, слышатся на глухой сибирской станции. Наступают сумерки. Холодно. Люки поспешно закрываются. Только из нескольких вагонов еще обращаются с просьбой принести воды. Женщина с жаром принимается таскать воду. Но до нас очередь не дошла. Наш вагон даже глотка воды в этот день не получил.
Однако случалось, что наш вагон останавливался как раз против станционных зданий и домиков железнодорожников, — тогда мы получали больше, а другие поглядывали с завистью на нас.