Неизвестно откуда и почему среди терроризированных заключенных вдруг молниеносно разнеслась весть, что каждый десятый будет расстрелян. Никто поэтому не хотел быть десятым в ряду. Каждый, кто замечал, что находится крайним в шеренге, перебегал на другое место. Началось дикое избиение заключенных, перебегающих из шеренги в шеренгу. Один из солдат штыком пригвоздил к земле заключенного. Другие солдаты подняли стрельбу над головами заключенных, пулеметчики склонились к пулеметам. Прошло минут 10–15, пока наша колонна, наконец, построилась. Комендант поезда собственной персоной произвел смотр заключенных. Нас пересчитали, и в каждом вагоне назначили старосту, ответственного за порядок и сохранность заключенных.
В нашем вагоне старостой был назначен Ворон, который, стоя в шеренге, на целую голову превышал других заключенных и привлек к себе внимание коменданта поезда.
После того как старосты были назначены, комендант произнес краткую речь, в которой пригрозил, что в случае побега хотя бы одного заключенного, будет расстрелян каждый десятый и прежде всего староста вагона. Говорили, что другим заключенным он угрожал расстрелом всех остальных товарищей по вагону.
Прошло несколько недель, из наших рядов один за другим выбывали товарищи, нас не хотели принимать ни в одну из переполненных до отказа тюрем, вечно пьяный конвой (в особенности офицеры), казалось, позабыл о назначенных старостах. Тогда лишь вновь появилась возможность побега. Мы были уже в центральной Сибири. Несколько тысяч километров отделяло нас от Самары и от линии фронта.
Был уже конец октября, когда мы подъедали к станции Тайга. На полях лежал снег. В вагоне осталось уже только сорок восемь человек.
Одеты мы были теперь несколько лучше, так как смерть каждого товарища дарила живых остатками его лохмотьев.
Вынос умерших обычно происходил под покровом ночи, на маленьких станциях, чтобы ни в ком не возбудить излишнего любопытства. Иногда покойники по нескольку дней оставались в вагоне. Нашим палачам незачем было торопиться с уборкой трупов. Нам еще труднее было поворачиваться в своей клетке, когда мертвый товарищ отнимал столько места у нас, живых.
На станции Тайга в наших вагонах устроили нары и поставили печки.
В четвертый раз со дня отъезда из Самары мы все собрались вне вагона. Те, что были особенно плохо одеты, стояли кучкой, накрываясь одеялом. Лучше одетые таскали под конвоем доски для нар.
На расстоянии 30–40 шагов от нашего эшелона стояла кучка женщин и детей, глядевшая на нас с изумлением и ужасом. Кое-кто пытался подойти к нам, но конвой грубо отгонял их прикладами.
Нары сделаны, нас стали загонять в вагоны. Вместе с товарищами, таскавшими доски, я оставался дольше всех на дворе. Но вот уже кроме меня только двое товарищей осталось у дверей вагона, солдат грубо покрикивает на нас и ругается. Я поворачиваюсь, взглядываю на солдата и замечаю, что внимание его целиком устремлено на двух моих товарищей, которые помогают друг другу влезть в вагон, а меня, стоявшего несколько позади, он как будто не видит.
Молниеносно пробегает мысль: уходи подальше! Беги! Я делаю шаг-другой-третий от вагона, стараясь сохранить спокойствие, вот я уже за спиной солдата. Шагов 15–20, не больше, отделяет меня от толпы женщин и детей. Еще несколько секунд… еще несколько шагов… Вдруг один из товарищей, только что взобравшийся в вагон, протягивая руку, кричит мне: «Товарищ!»
Солдат оборачивается и замечает меня. Все пропало. Несколько крепких ругательств по моему адресу, и я снова среди своих.
Сверх ожидания солдат не стал поднимать тревоги, вероятно, стыдясь своей невнимательности.
Рабочий из железнодорожных мастерских, ставивший в вагоне печку, рассказывал нам новости. Все рабочие, особенно железнодорожники, считают себя большевиками. Отряд в несколько сот железнодорожников оказал чехам вооруженный отпор. Был форменный бой. Многих расстреляли, остальные бежали в тайгу. Каждый рабочий с радостью готов нам помочь и спрятать нас.
Спрашиваю его, может ли он дать мне на всякий случай какой-нибудь адрес. Он говорит, что это не нужно и что любой рабочий спрячет каждого из нас в случае побега. Все же он называет свою фамилию и объясняет, где он живет.
Этот разговор, длившийся всего минут пятнадцать, подбодрил всех. Побег перестал пугать людей. Начались оживленные разговоры на эту тему, сожалели, что мне снова сегодня не повезло.
Мы наново расположились в вагоне. Места теперь было значительно больше: у нас выбыло 12 товарищей и появилось два «этажа» нар, так что вдвое увеличилась площадь, приходившаяся на каждого из нас. Хуже одетые разместились поближе к печке, лучше одетые — у стен и возле окон. Мне на ночь досталось место у самого люка, из которого чертовски дуло, и мое пальто не защищало меня от холода, хотя ноги по временам жарились «на медленном огне».
Железнодорожники притащили нам кучу дров и угля. Мы сделали запас по крайней мере на 4–5 дней. Мороз уже не пугает нас. Зато терзает бешеный голод.