Рабочие обещали сорганизовать складчину и снабдить нас хлебом, но не успели этого сделать. Комендант поезда был, видимо, обеспокоен сочувствием, которое проявило к нам население, и завязавшимся у нас контактом с рабочими, оборудовавшими вагоны. Вопреки ожиданиям мы поехали дальше, — если память не изменяет мне, — еще в этот же день, к вечеру.
Приятная теплота распространилась в вагоне. Мы облепили со всех сторон раскаленную докрасна печку и согревались за все время. Настроение поднялось. Главный наш враг — холод — не был уже так опасен. Но одновременно это свидетельствовало о том, что нам, видно, долго еще суждено оставаться в этих клетках.
Установка печей, разумеется, еще не означала, что мы будем обеспечены дровами или углем и что мы уже никогда не будем мерзнуть. Вскоре мы убедились в этом, когда кончился запас топлива, доставленный нам в Тайге. Как раньше о воде и хлебе, так теперь приходилось молить еще и о дровах, выпрашивая их у прохожих.
Однако наш опыт и огромное сочувствие, которым нас окружали железнодорожники, значительно облегчали нам возможность добывания топлива. На какой-то станции Степе удалось, пользуясь тем, что солдат чем-то на один момент отвлекся, втащить в вагон целую шпалу, которую ему подали железнодорожники.
Не мало нам пришлось повозиться, чтобы разломать и расколоть ее на мелкие полешки. Но чего не сделает человек, когда его заставляет нужда? Оперируя только двумя гвоздями, мы умудрились расколоть и истопить всю шпалу.
Холод еще нередко докучал нам, но худшие времена в этом смысле уже миновали. Правда, случалось, что, проснувшись, я не мог встать, так как одежда примерзла к стене. Но с этим уже ничего нельзя было поделать. Вагон был не утеплен, и даже тогда, когда вблизи печки стояла жара, немножко подальше от нее, у стен и люков, температура была значительно ниже нуля.
Полагавшийся нам хлебный паек мы получали с многодневными перерывами, так как запасов хватало всего на несколько дней, а до приезда в какой-нибудь большой город, где нас снова снабжали провиантом, мы ничего не получали.
Выдававшийся на весь вагон небольшой каравай хлеба обычно бывал насквозь промерзшим. Объяснялось это тем, что в вагоны погружали свежий хлеб — прямо из пекарни; он промерзал и крошился, как ледяная глыба.
Мы были всегда настолько голодны, что не могли дождаться, пока хлеб оттает в вагоне (для этого требовалось несколько часов). Крошки тщательно собирались и делились ложечкой.
Впрочем, даже когда хлеб был в запасе, нам выдавали его нерегулярно: один день мы получали свой паек утром, а на другой день поздно вечером. Таким образом в лучшем случае четверть фунта хлеба приходилось на полтора суток, разумеется, не считая тех дней, когда мы ничего не получали.
Если холод мы сейчас несколько меньше ощущали, то значительно больше страдали от жажды. По нескольку дней нам не попадало капли воды в рот. Мы тщательно соскребали иней и грязные, вонючие, ледяные сосульки, всегда свисавшие со стен, особенно в самом низу вагона, под нарами.
Совершенно ясно, что мы не тратили воды на мытье. Никто из нас за все это время не умывался. Мы обросли грязью, нас стала донимать чесотка, которой мы все переболели. Мы раздирали тело ногтями, и оно местами выглядело, как сплошная рана. Единственное лекарство, которое кто-то придумал, — это жариться у печки, когда она топилась. Действительно, это как будто немного помогало.
Одновременно стали неслыханно размножаться насекомые, которые кишмя кишели в каждом шве. Ни к чему не приводило то, что мы истребляли их тысячами. Они стали нашим бичом, не позволяя забыть о себе ни на одну минуту.
Куда нас везут? Это было главной темой наших догадок. Наконец какими-то путями к нам проникла весть, что нас везут в Иркутск, где поместят нас в александровскую тюрьму.
«Пусть уж, наконец, скорее будет этот Иркутск!» раздавались вздохи, когда печку нечем было топить, от адского сибирского мороза спирало дыхание, а голод скручивал кишки.
В Иркутск мы приехали поздно вечером. В вагоне возбужденное оживление. Мы не спим всю ночь. Наконец-то Иркутск! Начинаются обычные разговоры на тему о превосходстве тюремной камеры перед нашей движущейся клеткой. Некоторые товарищи кое-что слыхали об «Александровском централе» и рассказывают другим. Моряк напевает старые каторжные песни об этой тюрьме.
Проходят ночь, день, а мы все еще ждем. Наши власти уехали в город и там будто бы ведут переговоры с местными властями.
Поезд наш переведен не то на товарную станцию, не то на какой-то полустанок под Иркутском. Нас зорче стерегут, запрещают открывать люки и не разрешают близко подходить к нам посторонним, особенно железнодорожникам.
Все же нам удается завязать контакт. Мы узнаем, что недавно тут была забастовка печатников. Бастующих избивали нагайками и заставляли приступить к работе. Тюрьма переполнена. Где-то под Иркутском устроен концентрационный лагерь. Как нас уверяют, очень сомнительно, чтобы нас приняли в тюрьму: булавке негде упасть…