…Одним словом, пообещав град Инонии … с Кузнецкого моста, Сережа переселился в кафе – обсуждать вкупе с Толей и Димой план мирового переустройства…Не знаю, зрит ли Господь «словесный луг» Есенина, но думаю, что хороший хозяин и овцы паршивой на такой луг не пустит…
Сережа, Сережа, не больно ли ножкам резвым – расстояние-то ведь довольно приличное – Москва – Египет! Валяй уж и за Египет - Шершеневич и Мариенгоф одобрят весьма и поаплодируют, только каково это родственничкам да друзьям твоим. А свирель-то в кафе валяется, а Рязанские поля-то без Алеши Поповича остались… Не пора ли припасть опять на траву, а? Пророки-то ведь не из кафе выходят… -Вернись!…» (56).
Резко о Есенине автор рукописи скажет в разделе, где приводится характеристика творчества Сергея Городецкого и Любови Столицы: «Есенин постыдно променял свирель Леля на хриплую трубу «нового искусства», бросив свои поля…» (56).
Есенин понимал, что Ширяевец написал это не для того, чтобы обидеть своего друга, а в надежде, что Есенин одумается и уйдет от своих собратьев-имажинистов. Приходилось вновь и вновь растолковывать основные положения имажинизма, не скрывая при этом своего критического отношения к творчеству других поэтов-имажинистов.
Есенин поставил последнюю точку в споре с ташкентским другом по поводу существующих в творчестве Ширяевца поэтизированных представлений о Руси, напоминающие предания о сказочных Кижах. Основным теоретиком этих иллюзорных взглядов был Николай Клюев, в свое время заметно повлиявший на творческое становление Есенина и Ширяевца.
Есенин был уверен, что реальная Русь совсем иная, что ее прогресс будет опираться не на иллюзии, а на живой русский ум, смекалку и веру в свои силы. Ширяевец с этим не соглашался. В его творчестве отчетливо звучала тоска по утраченной патриархальной крестьянской Руси. В стихотворении «Китеж» показана сцена отражения в озере несуществующего града Китежа, где под звон церковных колоколов ходят люди в одеждах прошлых лет, тем самым внешне отличаясь от иноземных гостей. В письме 26 июня 1920 года Есенин призывал своего друга: «Потом брось ты петь эту стилизованную клюевскую Русь с ее несуществующим Китежем и глупыми старухами, не такие мы, как это все выходит у тебя в стихах. Жизнь, настоящая жизнь нашей Руси куда лучше застывшего рисунка старообрядчества. Все это, брат, было, вошло в гроб, так что же нюхать эти гнилые колодовые останки? Пусть уж нюхает Клюев, ему это к лицу, потому что от него самого попахивает, а тебе нет.» (VI, с. 113).
Переубедить Ширяевца было трудно. Свою поэтическую программу он продолжал отстаивать как в своем теоретическом исследовании, так и в публичных спорах о лирике. В одном из стихотворений Ширяевец писал:
Напев жалейки грустно-хлипкий,
Ключи подземные криниц
Не променяю я на скрипки
И на шампанское столиц!
Я иноземные огарки
Не стану нюхать-смаковать!
На что Венеции мне арки! –
Пойду с жалейкой полевать!
И, с песней странствуя по весям,
Я миг заветный улучу
И запалю до поднебесья
Родную Русскую свечу! (58).
Прочитав рукопись А. Ширяевца о пагубном влиянии городской культуры на традиционно национально русскую, Есенин не стал скрывать своей оценки. О своем видении роли поэта в обществе он кратко выразил в надписи на 1-ой странице подаренной А. Ширяевцу книжке «Исповедь хулигана»:
«Александру Васильевичу Ширяевцу с любовью и расположением С. Есенин. Я никогда не любил Китежа и не боялся его, нет его и не было так же, как и тебя и Клюева. Жив только русский ум, его и люблю, его кормлю в себе, поэтому ничто мне не страшно, и не город меня съест, а я его проглочу (по поводу некоторых замечаний о моей гибели)» (VII (1), 201).
Постепенно, после длительных бесед и споров, А. Ширяевец стал приходить к мнению, что С. Есенин заметно отличается по своим теоретическим взглядам от остальных имажинистов. Тем не менее, резкие критические оценки о московских имажинистах он не изменил.
Не все в творчестве А. Ширяевца удовлетворяло и С. Есенина. При высокой оценке его стихов, написанных на российскую тематику, С. Есенин, прочитав изданный в Ташкенте в 1919 году сборник стихов А. Ширяевца «Край солнца и чимбета: Туркестанские мотивы», откровенно писал другу: «Пишешь ты очень много зрящего. Особенно не нравятся мне твои стихи о востоке. Разве ты настолько уж осартился или мало чувствуешь в себе притока своих родных почвенных сил?» (VI, с. 113).
После краткого знакомства с подлинным Востоком С. Есенин стал лучше понимать те условия, в которых жил и занимался литературной деятельностью А. Ширяевец, по воле судьбы оказавшийся отрезанным на большой срок от своей этнической Родины. После смерти А. Ширяевца С. Есенин говорил В. Вольпину, что «до поездки в Ташкент он почти не ценил Ширяевца и только личное знакомство и долгие беседы с ним открыли ему значение Ширяевца как поэта и близкого ему по духу человека, несмотря на все кажущиеся разногласия между ними» (4, с. 426).
